Нет, слева искать нечего, там — петли. Замок щелкал справа. Где-то посредине. Роман скосил глаза и по привычке открыл их. «Черт!» — выругался он и вновь плотно сдавил веки. Так и есть — на обивке справа на уровне пояса какая-то выпуклость. И тут неосторожным движением он смахнул ветвь с груди себе под мышку. И снова почувствовал укол острым шипом. Укол, ладно, можно пережить, главное, достать колючку, пока не поздно. Задыхаясь и почти теряя сознание, он все же нащупал левой рукой ветку акации и ткнул ею в зеленоватое утолщение на обивке. Раздалось шипение. И тут силы окончательно покинули его.
Странно, на гатах[244] Нижней Волги никого, кроме Онилина, еще не было. Поднявшись на несколько ступеней, Платон отметил про себя, что здесь значительно теплее, хотя еще минуту назад его крючило от холода. На самом верху, там, где находились первые ворота Храама, стоять во весь рост было невозможно: проход намеренно строился так, чтобы шлюзовая камера не слишком высоко торчала над речным ложем, да и адельфам не мешало отвесить лишний поклон при входе в святилище.
Переступив порог шлюза, под которым можно было заметить толстый базальтовый затвор, запирающий вход в галерею, Платон устремил взор вперед. Перед ним лежала длинная, освещенная неестественным бледно-зеленым светом галерея, уходившая вниз под небольшим углом. И галерея эта к его приходу была уже не пуста — несколько фигур шествовало по ней, выделяясь, скорее, не своими физическими телами, а произведенными ими возмущениями в атмосфере, радужно-переливчатыми, текучими, облакоподобными. Подобно авиалайнерам на холодных высотах, все, что двигалось в особенном воздухе Храама, оставляло за собой медленно тающие, но, в отличие от тех, что срывают кромки самолетных крыльев, совсем не белые, а блистающие всеми цветами радуги атмосферные следы.
Никто не разговаривал, хотя это и не было запрещено Уставом. Возможно, причиной тому была усталость, возможно, переживание того, что ты вступил в настоящий инфернаум[245], Главное Хранилище Утраченного Слова Терры, или в принятом сокращении Главхруст, где находятся упомянутые тезкой Онилина образцы — те самые, от которых в обыденный мир падают тени, принимаемые людьми за предметы.
Платон прибавил шагу. Он хотел догнать идущую впереди ладную фигурку. Фигурка четко, по-военному, печатала шаг на гранитных плитах, но при этом совсем не по-строевому делала отмашку одной рукой, из-за чего переливающийся атмосферный шлейф за ее спиной был не симметричен.
Онилин не ошибся. Это был Нетуп. Сейчас он войдет в круг Представления, и стоящие на входе стражи наденут на него виртуальный шлем допуска. Как раз этот момент и не хотел пропускать церемониарх. Заключение в шлем было предусмотрено для адельфов всех начал, за вычетом истинных и принятых олеархов, старшего расклада арканархов, членов Верховного Совета, тринософов и диархов, ну и самого Сокрытого, на которого за неимением головы надеть шлем было нельзя по определению. Все остальные подвергались обязательному зашориванию несъемным наголовным устройством, картинка в котором формировалась в зависимости от степени допущенного в Храам брата.
Как говорится, Платону Платоново, а Нетупу — Нетупово.
И ничего с этим не поделаешь.
Устав.
Онилин подоспел как раз вовремя. Нетуп еще не успел обзавестись своими персональными шорами, что давало Платону шанс на изменение счета в свою пользу.
Однако спешка его чуть не погубила. Забыв, что перед калибровочным столом есть лишняя ступенька, он споткнулся и едва не снес одного из хранителей-камердинеров.
Нетуп, уже склонивший выю перед похожим на плаху или жертвенник столом, от неожиданности выпрямился и, взглянув на растерянное лицо Онилина, спросил:
— Ну что же вы, Платон Азарович, все никак не утолите наклонности вуайеристские. Лета ведь уже… — и, не дав Онилину времени на ответный выпад, ткнулся лицом в специальное углубление в алтаре. Один из камердинеров тут же вдвинул в стол невидимый доселе ящик, а второй накинул на затылок Нетупа тыльную часть шлема и защелкнул ее.
Нетуп, издав невольный вздох, выпрямился с упругостью автомата и повернулся к Онилину той частью тела, которая раньше называлась лицом. Теперь на его месте поблескивало кевларовое забрало с вентиляционными отверстиями. А там, где раньше находились глаза и переносица, сейчас светился экран. Собственно говоря, экран показывал то, что под ним и находилось, — Нетуповы слегка навыкате глаза — с той лишь разницей, что теперь они были электронные и плоские. И с этого момента смотрели они на церемониарха не с той беспредельной наглостью, которую всего минуту назад демонстрировал его бывший протеже, а с плохо скрываемым испугом. Потому как сейчас он видел Онилина не в физическом, а в могущественном облике главного церемониарха. Платона в силах видел Нетуп. А это и был его самый что ни на есть подлинный вид, пусть пока и по эту сторону «⨀», но со временем, станется, перешагнет он границы Братства и станет столь же почитаем с его внешней стороны.
245