— Это правда, Толстому по той стороне «⨀» погулять разрешили?
— Какой там разрешили, вытолкали. Опыта набираться.
— А что, плохо на свободе ему? — удивился Онилин. — Все лучше, чем в подземелье сидеть.
— Кому ему? — спросил Пердурабо, по-мефистофельски вскидывая брови. — Толстому с Ильичем? На Красной Площади? Ты сам-то подумай, брат Онилин, как этих персонажей пипл воспринимает?
Платон вспомнил, что и сам во время тайного визита в Москву видел двух клоунов, изображавших Маркса и Ленина.
— Так это не двойники? — воскликнул он.
— Оригиналы, — двусмысленно ответил брат Пердурабо и обернулся назад на какие-то подаваемые ему из кучки мудрецов знаки. — Твой-то, недососль, ох, что вытворяет в прохождении. Ты уж поспешай, мистагог, а то на Суд опоздаешь. Адвокат ему будет не лишним.
— Ты за него не беспокойся, малец этот любого вокруг пальца обведет. Ему только приложиться разок…
— Там приложиться не дадут. А через завесу насосешь не много, — проявил странную осведомленность о судебно-сосальных делах анарх Пердурабо.
— Мне бы с тезкой поговорить немного, — не сдавался Платон, — ты в греческом как?
— Как! Прекрасно. Восхитительно. Я даже гимны сочинял на нем. Слышал?
— Нет, — признался Онилин.
Пердурабо, встав в типично ленинскую позу с задранным вверх подбородком, продекламировал:
— Красиво, правда?
— Слов не очень много, — осторожно сказал Платон, опасаясь капризов пресловутого Зверя, — а кому гимн посвящен?
— Много слов ему надо! — Немного обиженный, Пердурабо решил взять бразды восхваления в свои руки. — Пану не слова нужны, а ликование!
— Пану? Козлоногому? — Платон почесал в затылке. — Так что, переведешь?
— Нет, брат. Во время церемоний не могу — допуска нет.
— Жаль. — Платон почесал затылок, припоминая сказанную тезкой фразу. — Ну, хотя бы вот это переведи, сейчас… Plato non Pluto.
— Платон не Плутон, чего тут неясного, — произнес анарх скороговоркой. — Ты поспешай, правда. Суд вот-вот начнется.
— И это все: типа вода не камень, курица не птица, balls not bells[261]? «Уркаина не Россия» — повторял Платон, не в силах справиться с раздражением. Ведь получилось, что именно сейчас, в это единственное и уникальное для установления магической связи время его прототип не только не может говорить с ним напрямую, но еще и то единственное, что он поведал ему, — на поверку вышло чушью.
— Иди, поторапливайся… — начал было Большой Зверь, но прервал свое наставление короткой паузой. — Хотя… может, тезка твой под Плутоном не имя имел в виду, а прилагательное… богатый. Тогда все меняет смысл, и Платон теперь просто… не богат. Не богат Платон, а беден, беден, Ио Пан, Ио, Ио! — И с этим восклицанием, размахивая руками, точно бегущий за курицей петух, скрылся в глубине галереи.
— Черт! — воскликнул Онилин, удрученный и несколько напуганный похожей на пророчество фразой. — Черт! — повторил он и зашагал по залу, уже не оглядываясь по сторонам.
Неизвестно, что чувствовали несомые Коньками-Горбунками, Симургами и коврами-самолетами герои, только перегрузки во время вознесения Деримовича мечом-самолетом на стометровую высоту были такими, что его чуть не вырвало. Но на этом полеты верхом на острие для Ромки не закончились. Зовущая сделала очередной финт, и теперь клинок великанши расположился горизонтально.
«Иди», — утробно позвала она и огромными глазами с дырками вместо зрачков указала место — куда.
К груди. На целую половину тридцатиметрового лезвия.
Деримович посмотрел вниз. Вид не обнадеживал. Не только высотой, но и дымящимся разрезом в курганной земле.
Хождению по канатам его не обучали. Разве что в детстве — по кромке школьного забора ходил.
И, раскинув руки, Ромка пошел. Два-три, уже десять… тринадцать шагов. И вдруг меч под его ногами заколебался, ноги потеряли опору.
Он даже присесть не успел.
И опять тошнота, только теперь не по причине перегрузок, а от нахлынувшей невесомости. Пара секунд — и все пройдет. Навсегда.
Нет, не прошло: что-то подхватило его жестко, решительно, но не больно.
Это меч. Он снова на мече, только теперь не стоит, а болтается — свесив руки и ноги. Точным подхватывающим движением владычица кургана спасла его и теперь, как в каком-то жестоком «Луна-парке», поднимала вверх, прямо к его заветной цели — огромной, вздымающей легкое одеяние груди.
260
Это действительно фрагмент