Излучаемый Хером поток смысла, распространяясь по всей Земле, вызывал в играющих глубокое чувство почитания священных фетишей, в которых заключался дух Озаров: черных мадонн и камней, вефилей, шивалингамов, расцветающих и усохших прутьев-жезлов, скрижалей и обелисков, колоколен и колонн, бенбенов и пирамид, фонтанов и менгиров, башен и даже обыкновенных мужских пенисов — в общем, всего того, что называют активным и мужским. И это почитание играющими «домов Божжих» волнами обожжания возвращалось к нашему Херу и вселяло в него надежду и новые силы. Сами же играющие воспринимали все это как разлитую в мире любовь, и чем сильнее они ее ощущали, тем больший вклад вносили в ее существование. Конечно, за последнее время чувствами лохоса научились манипулировать чуть ли не с математической точностью, но… Вот это но… и вызывало тревогу среди высшего состава. Вместо подлинных чувств играющие все больше стали прибегать к удобной и комфортной симуляции. Внешне все выглядело пристойно, порой экстатично: свечи, факелы, разбитые лбы, ночные ходы, проповедь любви, но Богг, увы, не питался симулякрами. Ему нужна была чистая энергия. А ее не было. И, что ужаснее всего, заставить лохос ее вырабатывать было невозможно: ни кнут, ни пряник здесь не помощник.
Так вот, постепенное угасание творящего Слова, несмотря на максимальные дозы возлияний и ласк со стороны ор, несмотря на их бесконечный танец любви вокруг Хера, и составляло самую охраняемую тайну Братства.
Ослабление Света пока еще было медленным, но, как показали расчеты, по достижении уже не столь далекого порога процесс примет катастрофический, или выражаясь научно, экспоненциальный характер. Что будет, когда солнце нашего мира, истинный Хер Озаров перестанет излучать Свет сотворяющий, никто предсказать не мог. Точнее, мог, но не желал, хотя любому посвященному адельфу было известно: исчезнет Свет из мира — все вернется в бездну предвечную. А не желал потому, что для спасения мира придется исполнить самоубийственный и так называемый «истинный завет», который не дали совершить Светоносцу — передать играющим вторую часть Слова.
Передать и стать лишним по закону исчезновения третьего, который еще никто не отменил. Уйти с подмостков материи, зная, что лохос продолжит жить в ней… Вечно?..
Нет уж. Лучше тотальное исчезновение в новом Большом Взрыве.
Взрыве окончательного слияния Его и Ея.
Только и это сделать будет уже непросто.
Первым делом — собрать все камни Озаровы. Но как, добрая половина истинных камней исчезла в веках без всяких упоминаний! Со второй частью ляписов еще сложнее. Их не надо искать, эти камни у всех на виду и пока служат делу поддержания баланса. Но как изъять их, не развязав войны?
Как вынуть аль-Хаджар аль-асвад[277] из стен Каабы?
Вырвать из рук фанатиков черных мадонн, днюющих и ночующих рядом с кумирами?
Извлечь тайное око из мурти бога Баладжи в укрепленном не хуже Кремля Тирупати[278]?
Выманить чинтамани[279] из Шамбалы, обманув его хранителей-махатм с помощью какого-нибудь Рериха… Да что там обмануть! Вначале их еще найти надо, ушлых желтошапошников, которые прихапали изрядный кусок ляписа и «чинтамани» его обозвали, — мол, мы другая ветвь: не при вефилях и палладиях ваших — у нас свое Слово Благое, в камень вписанное.
Единственно по красному фараону с камнем в голове решить вопрос относительно легко. За «стенкой» бабло еще в силе, чего не скажешь об остальных местах падения.
Да, не простая эта задача. Разбросать камни было проще. Собрать тяжелее.
Собрать и поместить в Чашу. И ждать… Чего, непонятно.
«Ом мани падме хум», дорогие.
Освобождения, говорят.
Окончательного.
— Течет река Волглая, но не для всех долгая, — услышал он тревожный намек, сопровожденный хриплым смехом.
Оторвав голову от невероятных живых узоров, что змеились на как будто пропитанном светом полу, Ромка посмотрел вперед, в ту сторону, откуда раздавался этот уже знакомый по властным, а сейчас еще и по насмешливым ноткам голос.
Да, напротив него кто-то находился. Чье-то лицо со странной линией губ, сложенных в едва заметную, как у Моны Лизы, ухмылку, приподнятые в недоумении плечи, а рядом… хм, увитые яркими змейками ноги. Украшения казались, а может, и были живыми: они то стягивали стройные икры, то ослабляли хватку, и упругая плоть черных и бронзовых ног пульсировала в такт этих сокращений. Он приподнял голову еще, чтобы посмотреть вверх. Странно, но и персонаж напротив тоже выгнул спину. Деримович подтянул колени, то же самое сделал и его визави. Черт, да это же он, собственной, правда, несколько потрепанной персоной. Ромка подмигнул отражению. Отражение ответило тем же. «Зеркало… — решил недососок, — но, как и все здесь, странное». Во-первых, он в этом зеркале гораздо больше, а во-вторых… во-вторых, оно полупрозрачное и по нему бегут волны. Да это же экран. Вот что это такое. А его скорей всего снимают скрытой камерой. Он отвел взгляд вбок. Так и есть. Тонкую ткань перед ним натягивали две служанки не менее аппетитного вида, чем сопровождавшие его жрицы. Только они были пониже его поводырш, но при этом он бы все равно дышал им в плечо.
277
«Черный камень» — (
278
279