Плохой признак. И плох он не только тем, что река вечная может выйти из берегов. Этот навеянный кровью Сосилавы бунт Млечной говорил о том, что ренегат-клептарх не только приторговывал молоком девы, но и сам из Лохани лакал. Слава Боггу, что Сосо, несмотря на обладание почетным именем и фамилией, содержащей священный корень Братства, был родом из обыкновенных клептархов и не мог отравить Дающую эссенцией Лохани. А вот ежели кто из сосунков-олеархов смердища ее хлебнет да не окочурится, а потом и в воды млечные полезет! Это же катастрофа! Полное отсосаццо! На этой мысли Платон даже вздрогнул — буквально кожей и наэлектризованным рудиментом ощутив возможный finis SOS mundi. А кто сказал, что нерушим завет тот, по которому самой природой, СоСуществом его глубочайшим заповедано олеарху из Лохани пить! Если кто-то возьмет — да усомнится, а усомнившись — осмелится, а осмелившись — не умрет, как о том Предание говорит… Он получит… Он получит… — Платон даже мысленно решил не прикасаться к этой страшной тайне. И смутная мысль о том, что он об этом уже где-то слышал или читал, зародилась в его голове. Что-то о сосунке-сотере, отменяющем старый баланс ради установления нового, под новым небом на новой Земле, кажется так, но… додумать ему не дал торжественный голос председателя.
— Огнем устыжения желает испытать кандидата Дающая.
И словно в подтверждение его слов низкочастотная вибрация пробежала по Храаму. Воцарилась тишина: абсолютная для уха и тревожная для колеблющегося на низких частотах нутра. Не все знали, что такое огонь устыжения. Те же, кто знал, будь они христианами, а не Богг весть какой нечистью, перекрестились бы слезно, в чудо веруя, в спасение неизбежное от наваждения бесовского.
Платон смотрел на голого, покрытого ссадинами и царапинами Деримовича, и ему стало жаль недососка до слез. Испытание огнем устыжения для обычного фрата фактически было казнью, прикрытой стыдливым, по примеру судов над ведьмами, эвфемизмом, когда сожжение называли спасением души, пытки — изгнанием бесов, а садистский вуайеризм с прокалыванием волнительных частей тела молодой колдуньи — поисками сигилл диавольских. Но за что председатель приговорил Ромку к чудовищной казни, Платону было невдомек. Возможно, где-то в тайных уложениях Устава и предусмотрено последнее испытание для ожидаемого посланника, но, кажется, Деримович роли сотера не взалкивал, а банально хотел заделаться настоящим, дваждырожденным сосунком-олеархом, чтобы по ту сторону «⨀» перед его выразительной фамилией при каждом упоминании в прессе появлялся вульгаризованный префикс «олигарх». «Саммит политической элиты, деловых кругов и артистической богемы почтил олигарх Деримович собственной персоной» — так бы выглядела желтая газетная пыль на славе сосунковой. Хотя… как можно почтить персоной не собственной, задумался Онилин, но в который раз его размышления прервали — под сводами раздался звук гонга. От неожиданности Платон вздрогнул, взглянул на обвинителя, потом на абсолютно отстраненную от происходящего Маат, присевшую на одно колено, а когда он вновь остановил взгляд на алтаре, глазам его открылась щемящая сцена.
Божественные сестрицы уже подвели недососка к жертвеннику и помогли ему взобраться на абсолютно гладкий параллелепипед белого мрамора, в верхнюю грань которого был врезан черный гранитный крест. Ромка, все еще скрытый балдахином от глаз павших героев, черепа которых устилали весь параболоид свода, теперь лежал на спине со скрещенными на груди руками — в позе своего антагониста Озара.
Даже он, церемониарх Онилин, знаток всех уложений, ритуалов, церемоний и обрядов Братства, не был посвящен в детали сосункового «аутодафе», которое представляло собой испытание «огнем устыжения». Если продолжить ряд метафор, то испытуемый либо «сгорал со стыда», либо становился абсолютно «бесстыжим», что давало ему право на досрочное занятие высших позиций в Пирамиде Дающей.
Тем временем сестрицы, уложив недососка на жертвенник, встали с разных концов мраморной плахи: Сиси у головы, Нефти у ног. Под сводами Храама заиграл гимн «Огнь возвышающий» из оратории «Мать моя Майя», и невидимый хор затянул что-то вроде «Ignis auxiliarius, salvator redemptor»[283].
Если говорить о технике испытания, то сто сорок четыре тысячи павших героев, представленных своими терафимами со светящимися глазницами, должны были направить «испепеляющие» взгляды на того, кто не бился, но победил, кто не учился, но знал, не трудился, но получал, кто не сеял, но жал, и не разбрасывал, но собирал. И здесь под куполом Храама испепеляющий взгляд из метафоры по ту сторону «⨀» мог стать действенным средством казни. Легко представить, что могло случиться с Ромкой, если весь купол, все 144 тысячи терафимов обратят на него свои устыжающие взоры. Луч света от одного карманного фонарика, направленный в лицо, сделает его видимым. 288 тысяч карманных фонариков, одновременно светящих в него, превратят голову в факел. Какой же шанс предоставлял кандидату Верховный Суд, укладывая его на жертвенник? Уповать на чудо, на таинство всепрощения униженных и оскорбленных ветеранов Мамайи, «павших» за правое дело? Разве знали они, воюя за каждую пядь священной земли, что «правое» как раз и будет воплощено вот в этом нескладном и с виду безобидном рыжем парне с умильной рожицей и расплывшимися в улыбке губами, готовыми расцеловать всех и каждого. Но, ой как далеки гневные терафимы от благоухающего и благодатного сосала! Не дотянуться рудименту до разгневанных воинов, жаждущих испепелить губастого паразита, не погасить нектаром сосенции своей пожарище пламенной мести.