— Угу, — промычал Роман, — вы меня, Платон Азарыч, еще со спины не видели.
Ромка до того проголодался, что пока не опустошил тарелку, удовлетворять любопытство одновременно с голодом не решился. Лишь откинувшись на спинку, насколько позволял шаткий алюминиевый стул, недососок отважился на вопрос:
— А проэты, откуда такие? Из какого начала?
— Проэты… — задумался Платон, — проэты, они одной стороной к артизанам примыкают, а другой — логос должны проводить.
— Лохос? — не расслышав твердости между двух «о», переспросил Ромка.
— Логос, логос.
— Это как поэты, что ли?
— Поэты лохосу служат. Не слышал разве о том, кто «долго был любезен тем народу, что чувства добрые он лирой пробуждал».
— А эти что пробуждают, проэты ваши?
— В том-то и дело, что ни хера они не пробуждают. И «про это» у них слабо выходит. Исправно только рифмических червей в братьев запускать научились, чтобы те о них не забывали.
— Дядь Борь, а про это, это про что?
— Ну про это, про любовь, конечно. А то ты не знаешь.
— Это как в передаче у Ханги было, про секс, что ли?
— Во-первых, про любовь. Это раз. А во-вторых, где ты у Ханги секс видел? Я же тебе говорил, что на Башне лохатор стоит. Говорил?
— Говорил. Но ведь Башня не ваша уже.
— Это мы еще поглядим, не первые Овулярии проходим, — подчеркнуто браво отрезал Платон, но Рома почувствовал, что ткнул в больное. — Временно не моя, но от лохатора там никто не отказывался.
— Лохатор, вы же сами говорили, Лоханкина.
— Правильно говорил. Лохатор Лоханкина, а патент на него — мой. И внешний, для лохоса, и внутренний, для Братства. Но мы уклонились что-то, скоро собрание начнется… — теряя нить разговора, задумчиво сказал Платон и вонзил гексаду[105] из пальцев правой руки в передний свод своего мощного черепа. — Да, — вспомнил он, — мы же о проэтах не закончили.
— Ну да, вы про это не договорили, — уточнил Рома.
— Про это проэты гимны пишут, — сказал Платон и довесил: — Ей.
— Кому Ей? — не понял недососок.
— Неназванной, необъятной, величавой.
— Не догоняю, дядь Борь.
— Темной, теплой и влажной, — продолжал Платон.
— Неужели? — воскликнул Рома, услышав заветные слова. — А говорили не про секс. Если это не про секс, тогда что про него?
— Рома, я о реке говорю, о Нижней Волге. Неужто для тебя темными и сырыми только гениталии бывают?
— Забылся я, дядь Борь. Видно, проэт этот, Воздвиженский, что-то разворотил во мне, муть какую-то…
— Муть ты пока не тронь, ее перед купанием проходить будем. И потом, кто тебе, недососок, — неожиданно для Ромы повысив голос, впал в отчитной раж патрон, — дал мандат Ее тайное имя в галимом базаре[106] использовать? Или на чурфаке тебя именам не учили?
— Каким именам, дядь Борь, священным? — спросил Рома с той непередаваемой интонацией, которая характерна лишь для абсолютно не волокущего в теме студента, всеми правдами и неправдами, перебежками, ползком на брюхе уходящего от пары в зачетке.
— Ладно, диплом ты купил, твое право, но этих пидагогов с магогами я на такой чурбан[107] выведу, «Владимирский централ» им «Хилтоном» покажется. — Платон уже не скрывал своего раздражения обскурантизмом неофита. — Это что за педос такой, что я тут полдня о каждый термин спотыкаться должен, а его водители будут капустой похрустывать за дипломы рисованные! Может, ты не знаешь, и чем олигофрен от олигарха отличается? — набросился на Рому Платон, явно собираясь устроить ему повторный экзамен.
— Ну, один дурак, а другой молодец, — со вздохом облегчения ответил ученик.
— Молодец известно где болтается. Только это не определение.
— А что же? — изобразив покорное удивление, спросил Рома.
— Оба малы, только один умом мал, а другой избранным Мал, — ответил учитель, вытягивая губами последнего мала до размеров слона.
Рома совсем растерялся.
— Ну, Малик, ладно… Ну Мелек… — наставник делал длинную паузу, и молчание Ромы зависало над ним Дамокловым мечом. — Царь, понимаешь, начальник, унеси тебя Млечная!
Рома почтительно улыбался.
— А еще числом: у первого немного… — Платон, поглядывая на мюрида, тянул почти чеховскую паузу, — извилин, а у второго — братьев, стоящих за властью.
— А-аа, здорово, — только и нашелся ответить Рома.
— А чем монархия отличается от единоначалия?
— Ну, этим, — сделал первый изгиб мюрид, словно забыв, что перед ним не преп из «Керосинки», а настоящий начальников начальник.
105
Так в тексте, и хорошо, что не
107