— И все же, — настаивал неофит.
— Ну, ты совало свое хорошо знаешь?
— А то, как не знать. Родное.
— Ну, представь, что вместо алой маковки на нем сублиматор стоит.
— Маковку представляю, сублиматор — как-то не получается.
— Сублиматор — та же маковка, — пояснил Платон, — и материал тот же, только в фигу маковка их сморщена от сублимаций постоянных.
— Тогда это и не рудимент вовсе, — резонно подметил недососок, — рудимент от рождения дается, а этот от сублимаций.
— Вот я те и говорю, не стоят писсатели эти того, чтобы время на них тратить. Я вот держал у себя парочку, но быстро разочаровался — писсатели в домашних условиях — сущий ад. То одно у них не так, то другое — стону много, а толку чуть. В общем, как ооцит ооциту скажу: сколько писсателя ни корми, он все одно: и нелюдим, и жаждою всегда томим, и от бабла добра не ищет. Иль от добра — бабла. И болью жжет… Геморрой, короче.
— А чего вы тогда с этим, — Рома кивнул в сторону красно-коричневых, — с Пронаховым возитесь? Мало того, что он весь левый какой-то, еще и гадости о вас пишет.
— За это и люблю. По мне лучше Пронаховы гадости, чем прелести Гайдаворовы.
— Но он же вас лохосу при первой возможности сдаст.
— Лохосу при первой возможности меня, да и тебя тоже, любой из адельфов сдаст — глазом не моргнет. А после этого красно-коричневого хоть образ в истории останется. И Братству эти ненаши, заступники левые, помогают так, что, будь моя воля, я бы всех наших, порази их Мамай, грантополучателей алчных, в общем всех этих дармоедов-пропазиционеров, я бы их всех в Нижний Дуат определил, в глушь Саратов, нет, дальше, в Прокопьевск куда-нибудь — учителями, в школу вечернюю.
— Помогают, дядь Борь? — не заметив сверкнувшей над головами пропазиционеров молнии, удивился Рома. — Да вы киселя объелись. Они же враги по определению.
— Враги по определению в Белых Столбах сидят, щи с пациентами прихлебывают. А в жизни диалектика, брат, тьфу, совсем ты меня заговорил — Устав нарушаю, — какой ты брат мне, ооцит-недососок. Так вот, откуда без врагов вектор возьмешь? Откуда о злодейских помышлениях своих узнаешь? Да понимаешь ли ты, как тяжело злодейства придумывать! А тут пригласил на вечерю тайную, потом двери в зал собраний перед носом закрыл — и получай такие таинства, Сен-Жермену, да что там Жермену, самому изначальному грандмастеру Хираму не придумать. Разве что крипто-хулиган Пердурабо[111] фантазией превзойдет.
— А я и не знал. Может, Пронахов ваш в кураже и шестки все эти придумал, от аварха до епарха?
— Ты на человека не наговаривай, хоть и красно-коричневый он. И на Устав не боггохульствуй. Кровью он писан. А вот териоморфные формы арканархов я во многом у него списал. И сами арканархи рады. И часть ритуалов от него пришли. И меню причащения.
Рома с возрастающим удивлением и почти уважением смотрел на широкое красно-коричневое лицо мэтра закулис.
— Что-то не похоже, что халява сегодняшняя его рук дело, — решил неофит.
— Конечно, не его. Этой халяве три тыщи лет с хвостиком. Я про другие причащения говорю, которые не только языком, но и телом.
— Да, Платон Азарыч, обаял вас кот Баюн. Глядите, как бы сурик его на вас не перевелся.
— За сурик, мон ами, можно так ответить, что потом всю жизнь не отмоешься.
— Вы чего, дядь Борь, я же о краске говорю.
— Если о краске говоришь, говори краска. Красная краска — говори красная, коричневая — говори коричневая, а суриком краску по ту сторону «⨀» называть будешь, здесь Суриком одного очень уважаемого младоарканарха зовут. И не дай Богг ты его не в том контексте употребишь, в наказание будешь пальцы резать ЕБНу.
— Это кому наказание, дядь Борь? Мне или первому президенту? Если мне, то как-то странно это от вас слышать. Пальцы резать, сами знаете, дело привычное.
— Одно дело какому-нибудь керосинщику фаланги стричь, другое — ЕБНу… Намаешься.
— Да у вас тут, в СОСе, слова в простоте не скажи! — возмутился ооцит, явно перебирая с негодованием.
Платон подозрительно посмотрел на недоделанного правдолюбца, но ничего в ответ не сказал, только подумал, недоговаривает малец, и на тему пальцев против обыкновения не стал любопытствовать. Очень странно. Его мысли прервал монолог осмелевшего после халявной каши Негуда, громкость его речи постоянно возрастала, и вскорости Платон уже мог разобрать слова, затем предложения, но… никак не смысл сказанного. А говорилось сказанное резко, с выносом головы и какой-то тайной дерзостью во взгляде.
111