Вот они, властители мира, шествуют перед ним, недавним начлабом (лабархом, хе-хе!), и не только шествуют, но и повинуются его жезлу, ибо сегодня он — мастер церемонии.
И словно в подтверждение его прометеевского вызова судьбе сам финансовый щит Европы, легендарный обладатель трех рук, останавливается в почтении перед ним и, склонив голову, ожидает распоряжений. Его распоряжений.
— К Гору путем горя идущий приветствует тебя! — начал было представление мастера строителей горы Платон, но, заметив, что корона справедливости, надетая на лысеющую голову Красного Щита, сползла вниз, остановился и уже было протянул руку, чтобы не дать ей свалиться, как вдруг складки мантии на груди арканарха сами собой раскрылись, и через мгновение корона, как будто действие происходило в кино, невидимой силой была водворена на место…
И налившийся пунцовой гордостью церемониарх впервые за весь вечер опешил. Все титулы Красного Щита из него словно ветром выдуло… Такого он еще не видел. Ее! Невидимую руку! То есть не саму руку, а действие, ею произведенное. Значит, и этот рудимент не метафора. — Рука, входящая в поток и управляющая им. Он потрогал языком свое повлажневшее сосало, и какая-то щемящая жалость поселилась в нем. Нет, его рудимент, вещь, конечно, полезная для создания потоков, но Рука, с которой можно дважды входить в реку, не выходя из вод ни разу, — в наше время это…
Он не успел закончить размышления на тему Невидимой руки, потому как ощутил на своем подбородке чье-то холодное прикосновение. Чудовищный просчет допустил Онилин на церемонии — его глаза какое-то время были прикрыты, ибо, открыв их, он увидел уставленные прямо в него темные зрачки Красного Щита, а вот у своего подбородка он ничего не увидел. Так и есть — властная хватка невидимой руки барона тянула вниз его голову. Наконец-то догадался он — поклон, поклон! Поклона требовал Красный Щит. Но это… не по правилам. И все же… Хоть он и мастер церемоний, но ослушаться выдающегося арканарха Платон не посмел. Он раскрыл рот, думая, что титулы обладателя Невидимой Руки придут в голову на автомате, но они улетучились из его головы, как в свое время кредиты Центробанка, и все, что ему удалось вспомнить, было длинное «э-ээ»… От позора церемониарха спас сам Красный Щит — деликатно, но настойчиво прихлопнув его челюсть. Да-да, Платон, кажется, вспомнил — трехрукий не терпел ни процедуры оглашения, ни самого вида обсасывания. Поэтому голова Платона оставалась склоненной, а веки барона прикрытыми.
Лишь громкое сопение его недососка за бархатной завесой выдало начало интродукции.
Процедура затягивалась, шея Платона начала затекать, да и сосало мюриду не мешало бы поберечь для оставшихся гостей. «Ведь тоже люди», — подумал было Платон, и вдруг его склоненную голову пронзила пакостная мысль о том, до какого же лоховидного состояния скатился он в своем сервилизме перед могущественным арканархом, он, мастер церемонии, двуликий олеарх пятого заплыва, если позволил вырваться на волю такой позорной лохофене[128]. Да ведь он по Уставу и жезлом ткнуть может, и в губы набалдашником заехать!
Да-да, это непозволительно с его стороны, встрепенулся было Онилин, легонько качнув посохом, — и тут же почувствовал ощутимый толчок в бок. Это была левая, видимая и пока еще свободная рука Красного Щита. Наконец-то из-за завесы раздался громкий финальный чмок, и Платон увидел, как выпала из челюстей недососка правая рука арканарха. Церемониарх облегченно вздохнул и приподнял посох для завершающего удара. Но трехрукий, несмотря на ропот, набирающий силу за бархатными стенами галереи, уходить не собирался. Он только сменил руки. Правую, с облизанными блестящими пальцами, поднял вверх в какой-то новой для Платона форме салюта, а левая потянулась к его подбородку. Он успел разглядеть на ее среднем мужском пальце странный чашеобразный перстень, из дна которого высовывалась держащая факел рука, и еще, пока его подбородок окончательно не ушел вниз, — шевеление завесы, завершившееся очередным сопением недососка-на-входе.
128