— Ромашок, — потирая от удовольствия ладони, шепнул наставник ученику, — уходим.
Деримович, закатив глаза в каком-то чувственно-мыслительном экстазе, не отреагировал. Пришлось воспользоваться испытанным средством — легкий удар в копчик — и недососок, впервые в жизни нюхнувший неширянного, пришел в себя.
Платон тихо, по-детски стесняясь, прыснул в кулак заливистым смехом:
— У тебя сегодня не халява, а просто счастье какое-то в саду Едомском! — Взяв ученика за лямку шортов, повеселевший наставник потащил своего подопечного к выходу из зала.
— Странно, — вытирая губы и причмокивая сосалом, произнес Деримович. — Хочется сделать с ним что-то такое… — теперь он смотрел в окно, за которым уже клубилась теплая волжская ночь. — А чем, не знаю.
— Чувствуешь прямо в точку. Остальное приложится.
Миновав холл, они прошли сквозь свои отражения в вестибюле и выбрались наружу — прямо под россыпь набирающих силу звезд.
— А это правда, дядь Борь, что мы не отсюда? — обшарив взглядом Млечный Путь, спросил Деримович.
— Ты о чем, мон хер[149]?
— Я о Родине, о чем же еще?
— О Родине? — Платон посмотрел на Восток, где прямо над горизонтом восходила Минтака, первая ласточка пояса Ориона, — так о Родине только лохи саратовские вопрошают.
— За лоха еще ответить придется, Платон Азарович, а Саратов, верно, Родина моя, — почти с гордостью произнес Деримович и выпятил губу в доказательство того, что основным рудиментом у него не лоховище числится.
— Братьев тебе здесь пока не назначили. Так что сосало свое раньше времени не распахивай… — поставив на место недососка, Платон задумался и вдруг ни с того ни с сего спросил: — А может, ты и в Астрахани ошивался?
— Было дело, дядь Борь. Там, можно сказать, первые университеты свои проходил.
— Университеты… — хмыкнул Платон, — не Пешков, поди, вдоль Волги расхаживать.
— Ну я эти баржи не тягал, конечно, но Волга мне как мать родная. Самара — это вообще песня.
— Сама Ра? — переспрашивал ученика Платон, еще не придавая значения географии его становления.
— Самая что ни на есть Самара.
— Самая-самая… — бормотал про себя Онилин, не обращая внимания на ученика.
— Платон Азарыч. — Ромка дернул мистагога за боковой карман и показал пальцем в небо. — Так где она?
Онилин взял своего недососка за поднятую руку и направил ее на освещенную фигуру идущей прямо на них Матери воинств.
— Вот она, не видишь разве?
— Ну это же не земля. Баба бетонная, — возразил ученик.
— Это ей и скажешь, когда к ногам ее поползешь и меч примешь. — Платон снова поднял руку Деримовича верх, повторяя жест зовущей амазонки Вучетича.
— Меч? — Ромка повернул полные изумления глаза к наставнику. — Да в этом мече жить можно.
— Можно не только в мече, но и мечом, — загадочно произнес Онилин и потянул руку недососка вниз.
— А… — начал было свое вопрошание мюрид, но Онилин приложил палец к губам.
— Да… сосалом, разумеется, легче, — мистагог говорил это вполне серьезным тоном, хотя вид у него при этом был игривый, — но представлять, как это, мечом — рраз! — настоящему олеарху все же потребно.
— А для чего, дядь Борь? — спросил наставника Ромка.
— Как для чего, Маат тебя не носи! — гневно зыркнул на своего недососка Платон. — Для баланса двух истин, конечно. А так припадешь к сладкому и забудешься — мол, все само течет и в рот попадает, и никто за спиной не стоит, и лохос ножками не топчет, и не шалит, и даже не лопочет.
— Что-то вас опять, Платон Азарыч, на Воздвиженского пробило, — перебил учителя Деримович.
— С тобой потолкуешь, и на Чурайса скособочит. — Онилин, ощерив мелкие зубы, усмехнулся и, вздернув голову с той прометеевой гордостью, на какую был способен только знаменитый «вырубай-с», продекламировал:
— Пипец, пипец! — в ожидании похвалы радостно вскрикнул недососок.
— Свинец, — завершил катрен Онилин и, ухватив жесткими пальцами Ромкино сосало, медленно с расстановкой сказал:
149
Обращение, родственное французскому