Из многочисленных разговоров Андропова и Вольфа ясно, что он сознавал отставание Советского Союза от Запада. Чрезмерная централизация, повышенная секретность и полная несогласованность между военными и гражданскими секторами препятствовали СССР извлекать большие дивиденды из достижений военной технологии, как это было в странах Запада. Наблюдая царящий вокруг застой, Андропов размышлял о социал-демократическом «третьем пути», по которому шли Венгрия и некоторые фракции в ГДР, а также о формах политического и экономического плюрализма.
Беседы Андропова и Вольфа подтверждают ключевое положение: средства массовой информации Запада и Советского Союза заставили Андропова прийти к заключению, что страна нуждается в глубоких структурных преобразованиях. Один из его заместителей, Филипп Бобков, считает даже, что пропагандистская война укрепила его убеждение, что перемены неизбежны. Неизвестно, когда Андропов стал думать о том, что именно ему предназначена эта миссия. Но он был поглощен этой мыслью и, выполняя свои обязанности в КГБ и Политбюро, готовился к наступлению своего часа.
КГБ представлял собой сложную организацию; временами его сотрудники бывали и легкомысленными, и недисциплинированными. Но Андропов превратил эту организацию в высокоэффективный инструмент, чему имеется много свидетельств, хотя я и не могу сделать определенного заключения. Юрий Владимирович имел собственные взгляды, но делился ими только с близкими союзниками и людьми вроде Маркуса Вольфа.
Все знавшие его и работавшие с ним единодушно утверждают: он был убежденным антисталинистом. Это необычная черта для человека из окружения Брежнева, и она отразилась в его стиле и методах работы. При реорганизации КГБ и совершенствовании его репрессивных методов на первое место он ставил «профессионализм». Он всегда очень интересовался Западом, особенно Соединенными Штатами, и его эрудиция в этой области вызывала восхищение у лучших советских дипломатов и даже у некоторых критиков системы.
Для Юрия Андропова политика репрессий была способом разрешения проблемы. При столкновениях с Александром Солженицыным, Андреем Сахаровым, Роем Медведевым и другими диссидентами он избрал подход, имеющий целью свести до минимума политический вред, который они могли бы принести - но не уничтожить их, как поступил бы сталинист или державник любого сорта. Андропов был аналитиком, а не палачом. Сторонники жесткой линии стремились изолировать Солженицына, отправив его в Сибирь, но он предпочел выслать его на Запад. Неизвестно, что сыграло роль в деле Сахарова, но решение Андропова - ссылка в Горький - не представляло угрозы ни его здоровью, ни продолжению интеллектуальной работы.
Часто можно услышать, что Андропов был просто старорежимным полицейским - консерватором, сторонником репрессий и поэтому ничуть не лучше, чем другие боссы КГБ. Однако здесь кое-что не принимается во внимание. Конечно, он был щитом системы и отправлял в тюрьму ее политических оппонентов. Но как еще он мог поступать, находясь под пристальным наблюдением «ястребов» из Политбюро и своего собственного ведомства? Андропов честно и старательно выполнял свои обязанности. Для него на первом месте стояла безопасность страны, и он был твердо уверен, что ее враги, которые часто оказывались пособниками Запада, не могут быть терпимы. Он попал в своего рода мышеловку, поскольку его личное положение и безопасность были в руках Брежнева.
Тем не менее аналитический ум и политическая направленность сделали Андропова необычным главой КГБ. На столе у его предшественника Владимира Семичастного с одной стороны лежал перечень опасностей, а с другой - список врагов, которые автоматически считались виновными, а репрессии против них должны были быть беспощадными. Андропов задал себе другие вопросы: какова природа этих опасностей? В чем причины? Как бороться с ними, зная, что они могут создать большие проблемы? Ответ он нашел в политических решениях и реформах.
Поскольку в верхах Андропов имел репутацию сторонника жесткой линии, его положение было твердым, что позволяло ему нейтрализовать некоторых влиятельных «ястребов» или даже заручаться их поддержкой и таким образом разбивать ряды. Это произошло во многом благодаря его хорошим отношениям с ультраконсерватором Дмитрием Устиновым.
Он отдавал предпочтение анализу, а не репрессивному подходу; это становится очевидным из двух отчетов о положении в студенческих кругах, которые он направил в Политбюро: первый 5 ноября 1968 г., второй - 12 декабря 1976 г.[2-47] Они различны по характеру.