Наоборот, и это парадоксально, слабые лидеры, вроде Брежнева и Черненко, могли заблокировать ситуацию, если большинство посредственностей в верхах нуждалось в обессилевшем генеральном секретаре, чтобы сохранить свое положение. Таким образом, Брежнев, хитрый, но не зловредный человек, стал цементирующим гарантом status quo: он не представлял угрозы, и «болото» чувствовало себя в безопасности. Ситуация становится еще более парадоксальной, когда такой генеральный секретарь все еще остается на посту, но практически его нет, так как он годами болеет.
Когда Микоян критиковал «непоследовательную» политику Хрущева, он опирался на факты. Но такую непоследовательность нельзя объяснить только его характером. Просчеты руководителя страны частично были следствием отсутствия установленных правил работы Политбюро, которое рассматривалось как всемогущая вершина сверхцентрализованной системы. В отсутствие надлежащего устава стремление генерального секретаря проводить определенную политику или даже просто сохранить свое положение неизбежно должно было привести к попытке захвата всей полноты власти с помощью своих личных сторонников (на которых никогда нельзя полностью положиться). Старая модель личной диктатуры вновь давала себя знать, словно институционный вакуум мог быть заполнен только одним человеком.
Это заставляло членов Политбюро поддерживать диктатуру или самим рваться к диктатуре, словно никакого иного modus operandi не существовало. Поэтому оказался возможным «невозможный» Хрущев, который в иной ситуации мог быть нужным игроком команды, играющей по правилам. Такая квазиструктурная слабость, заставляющая генерального секретаря вести себя подобно диктатору или по меньшей мере позволявшая ему это, была врожденным качеством, унаследованным от Сталина, частью его еще живого наследия.
Однако не все было предусмотрено на шахматной доске власти наверху (Политбюро, Центральный комитет, министерства). Верховенство, конечно, мог получить посредственный и слабый человек (Брежнев или Черненко). Но оно могло оказаться и в руках сильной и динамичной личности (в лучшем или худшем смысле) - Сталина, Хрущева или Андропова. Отстранить посредственность и изменить курс было невозможно в течение некоторого времени до наступления подходящего момента: время подошло, по моему мнению, когда коррупция своими щупальцами опутала различных людей «болота», сделав их уязвимыми и податливыми.
Таким образом, если система была близка к параличу и по-настоящему у руля никто не стоял, это не означало, что не мог бы появиться энергичный штурман, способный изменить курс, начав с перетряски наверху. Конечно, для начала сыграл свою роль счастливый случай. Но в результате стало возможным быстро осушить «болото» методами насильственной очистки партийного аппарата. За появлением новых руководящих кадров последовали новые инициативы. Именно так произошло с Андроповым.
Один из его ближайших сотрудников по КГБ, Вячеслав Кеворков, высокопоставленный офицер контрразведки, добавил штрихи к нашему портрету Андропова[2-49]. Он выполнял различные международные задания - в том числе руководил «тайным каналом» связи с лидерами Западной Германии, поэтому часто встречался с Юрием Владимировичем. Его книгу можно считать первоисточником.
Согласно Кеворкову, Андропов раздумывал о возможности соглашения с интеллигенцией; с ее помощью он собирался реформировать систему. Образцом для него был Анатолий Луначарский, который при Ленине знал, как общаться и сотрудничать с этой социальной группой. Высокоинтеллигентный человек, Андропов отчетливо сознавал, что партия страдает от низкого интеллектуального уровня многих кадров высшего эшелона, а также и лидеров. Частые насмешки по поводу его верности Брежневу не стоят большого внимания; ведь последнему он был обязан своим постом.
Мои слова о том, что Андропов знал истинную цену советскому руководству, подтверждаются Кеворковым. Он приводит мнение своего шефа: «Никто из нынешних партийных или государственных лидеров не принадлежит к числу талантливых политиков и не способен решить проблемы, стоящие перед страной». С точки зрения Кеворкова, новый генеральный секретарь был из их числа; он заканчивает свою книгу следующим заявлением: «Без сомнения, Андропов был последним государственным деятелем, который верил в жизненность советской системы. Но не системы, которую он унаследовал, придя к власти: он верил в систему, которую надеялся создать путем радикальных реформ».
Существует много свидетельств того, что интеллигентные политики, подобно Андропову, понимали, что система нуждается в реконструкции, ибо ее экономические и политические основы ныне оказались в угрожающем состоянии. Реконструкция могла означать только поэтапную замену ее.