Ленин и Троцкий не верили в то, что все, что нужно для введения посткапиталистического режима, - это объявить о социалистической революции. В первом пункте теории Троцкого о «перманентной революции» сделано предположение о том, что Россия далека от зрелого социализма. Для Ленина перспективы социализма могли рассматриваться также только в европейском масштабе. После октября он оставил открытым вопрос о характеристике нового режима и того, как тот может и должен развиваться. Вслед за его первым разочарованием в перспективе быстрого капиталистического развития царской России он определенно переключился на гораздо более умеренный тезис о российском «смешанном развитии» (термин Троцкого), включая сосуществование «самого отсталого сельского хозяйства, самого неотесанного сельского населения и передового промышленного и финансового капитализма»[3-8]. Очевидно, что для любого социалистического проекта это не было хорошей отправной точкой: даже после того как бастионы финансового и промышленного капитализма пали, большая часть населения оставалась исторически далекой от первых шагов, ведущих к посткапитализму.
Вторая, более реалистическая ленинская оценка российской социально-экономической системы была «многоуровневой» и, видимо, была создана под влиянием милюковской историографии, что, правда, не облегчает нашу задачу: перспектива социализма осталась по-прежнему отдаленной.
Таким образом, провозглашение «социалистической революции» в октябре означало, что социалисты взяли власть и они верят в то, что международная ситуация является революционной. В случае с Россией существовала декларация о намерениях, относящаяся к далекому будущему при другом международном окружении. Декларация утопическая, но обладающая реальной политической силой: представляя захват власти как социалистическую революцию (даже если та столкнется в будущем с трудностями), она сыграла решающую роль - вынесла на авансцену идею Ленина о том, что отсталая Россия может сработать, как курок или катализатор, на очень беспокойной международной сцене. Прогноз не подтвердился, но в то время в нем не было ничего абсурдного.
Вторым ключевым преимуществом этого утопического видения, происходившего от факта того, что «социализм» символизировал приверженность идеям социальной справедливости и равных прав для разных национальностей - важнейшая составляющая в их мировоззрении с большим резонансом для представителей других народов. Отсутствие русской националистической ориентации было мощным оружием против белых, которые придерживались идеи традиционного господства великороссов - роковая ошибка в многонациональной стране.
Социалистическая концепция разрешила им обратиться к крестьянству; классовые термины им были знакомы. Более того, лозунг «взять землю у землевладельцев и богачей» был в данном случае не подстрекательством, а запоздалым признанием того факта, что крестьяне уже и так делали, причем никто не мог их остановить. Таким образом крестьяне уничтожили землевладельцев, которые представляли собой отдельный класс, и богатых крестьян, кулаков, которых тоже рассматривали как класс (хотя при более тщательном анализе это оказалось не совсем так). Итак, большевистский подход выражал ту реальность, которая была знакома крестьянам, и состоял из запросов на социальную справедливость, которая была близка их основным интересам. Термин «социалист» имел для них смысл и без чтения Маркса. Это было еще одним важным преимуществом над белыми: те восстанавливали дворянство и землевладельцев на завоеванных территориях - роковая, но не случайная ошибка. Итак, сильные в военном отношении белые были обречены на политический провал, как и весь русский монархизм.
В любом случае спустя несколько месяцев после октября и захвата власти большевиками Россия получила ясную альтернативу. С одной стороны были красные, левый лагерь, обладающий значительной привлекательностью и возможностями влиять на государство; с другой стороны - белые, которые, зная, как бороться, были не способны к воссозданию государства - в точности, как и предсказывал Ленин.