Это направление размышлений может понадобиться при попытке понять советский феномен и его историческую траекторию в целом. Противоречия, присутствующие в категории «старомодного модернизатора», продолжались и проявлялись под разными масками и после смерти Сталина. Модернизационный аспект в деятельности государства (индустриализация) задал некоторое русло развития (урбанизация, образование, вертикальная социальная мобильность), ставшее освобождением для большого количества людей, хотя этот процесс и сдерживали. Один из ключей к советской загадке - понимание механизма взаимодействия между процессом освобождения и факторами, его ограничивающими.
Развития в обычном смысле этого термина не могло произойти без перехода миллионов крестьян из сел в города, что частично прикрывало пропасть, которая существовала между привилегированными слоями и широкими народными массами. Такая динамика развития сочеталась с плебейским духом и характером революции.
Советское социальное развитие было на самом деле весьма обширным и глубоким, давая эффект, различавшийся от периода к периоду: 1920-е гг., сталинский период и постсталинское время. Часто используемый и иногда критикуемый термин «современность» (modernity) подходит, если мы различаем факты и их идеологическую раскраску, которая присутствует в нижеприведенных источниках.
Индикаторы модернизации в СССР. Одним из этих источников является монография «Социальная история России» в двух томах, недавно опубликованная Борисом Мироновым[3-22], российским историком и специалистом по статистике. Его подход базируется в основном на антропометрических данных, хотя он отводит значительное место и социальным факторам. Его труд отличается хорошим анализом и большим объемом информации. Но читатели должны быть внимательными к очень субъективному и метафорическому характеру некоторых утверждений Миронова, на которые мы иногда будем ссылаться, хотя в основном они говорят сами за себя.
Выбор Мироновым «Запада» не просто в качестве модели, а в качестве абсолютного мерила для исторического развития обезоруживающе наивен. Читатели могут делать выводы сами, а я расскажу о его открытиях. В итоге все сводится к тому, чтобы проинформировать нас о том, что Россия не была Западом. Очевидно, что недостаточно просто перечислить все то, в чем Восток испытывал недостаток при сравнении с Западом. На протяжении веков «Восток» (на самом деле, несколько разных Востоков) основали государства, разрешили проблемы и создали культуры; соответственно, мы должны проверять вещи изнутри, а не просто ссылаться на несуществующее.
Тем не менее мироновский взгляд на развитие СССР, в том числе на период, который мы называем модернизацией, реалистичен и компетентен. Россия отличалась от Запада тем же, чем подросток отличается от взрослого человека: она была эмоциальна, гиперактивна, без достаточного самоконтроля и благоразумия, склонна к экспериментаторству, наивна и абсолютна в своих запросах, но в то же самое время она была наделена природным любопытством и способностью воспринимать новое. В конце концов, подросток не означает «отсталый взрослый». Россияне не создали западных институций, но не потому, что они не могли этого сделать, а потому, что они не чувствовали в них необходимости. Все, что являлось ценным на Западе, раньше или позже появилось и в России, если не в начале XX века, то под его конец.
Миронов выдвигает на первое место секуляризацию социального сознания, которая, как нам это видится с Запада, превалирует до сих пор: российская система ценностей стала полностью светской и гражданской. Демографическая революция освободила женщин от тяжелого бремени рождения детей, обреченных на смерть в младенчестве. Социальная структура получила новую перспективу: социальная мобильность достигла высокого уровня, социальные классы стали открытыми. Общество в целом стало более восприимчивым к влиянию западных ценностей и поведенческих норм. Возникла модель ядерной семьи (nuclear family), где детям уделялось большое внимание, а женщины получали законное равноправие и высокий социальный статус. Развивалась урбанизация: страна стала в основном городской, и ее обитатели переориентировались на городские модели потребления. Они автоматически переключились с сельско-общинных форм социальной организации на другие, более сложные, включающие в себя и сельское хозяйство.