Эта интерпретация выводит на авансцену неизбежные последствия предшествующей социальной реальности: поглощение высшим слоем бюрократии всей государственной власти и, следовательно, экономики. Принцип государственной собственности, главная опора системы, последовательно низвергнут, подготовив площадку для перехода от квазиприватизации к вполне созревшему разнообразию.
Сейчас читатель, возможно, поймет, зачем нам было нужно заниматься снабсбытами так подробно: они были теми «термитами», которые помогли выполнить задачу. Неудивительно, что с началом перестройки эти снабженческие управления - склады - магазины стали самыми первыми советскими организациями, назвавшими себя «частными фирмами» и открыто принявшими коммерческий статус. Это выглядело как шаг в правильном направлении. Но они приватизировали то, что им не принадлежало, а первый принцип рыночной экономики гласит, что если кто-то хочет приобрести фонды, он должен за это заплатить, иначе это становится уголовным преступлением. Тесная связь между «приватизацией» и преступными действиями в ходе постсовестких реформ ныне широко известна.
Но мы еще не дошли до фазы перестройки. Мы рассматриваем эпоху так называемого застоя, когда обвалились главные опоры системы. Экономика не только «выпустила пар», главный итог этого процесса - убытки.
Так чем же был на самом деле Госплан? Его коллегия (собрание высших чиновников), казалось, согласилась с выводами его же научно-исследовательского института, обнажившего роковую тенденцию в экономике: экстенсивное развитие опережало интенсивное. Но в 1970 г. эта коллегия издала постановление, безмятежное по тону (хотя оно содержало много тревожных слов), в котором сформулирован достаточно страшный диагноз - и прогноз: проект восьмой пятилетки (1966-1970 гг.), содержащий встроенные диспропорции - «все основные показатели уменьшатся, ухудшатся или останутся прежними»[3-39].
Показатели очень низкой эффективности, на основании которых делались расчеты, вели к двойной диспропорции. С одной стороны, между государственными ресурсами и нуждами национальной экономики; с другой - между денежным доходом населения и выпуском потребительских товаров и услуг (эта ремарка означает, что несколько предыдущих версий плана содержали требуемые пропорции и балансы). Отсюда и страх перед смутным крахом обращения как денег, так и рыночных товаров в ходе девятой пятилетки: следовало предвидеть снижение стимулирующей роли зарплаты при росте производительности труда и других способах управления производством. Это выглядело так, как будто в докладе было заявлено, что восьмая пятилетка запрограммировала ухудшение экономики в ходе последующих. Другими словами, советские экономисты были очень хорошо осведомлены об ухудшающейся тенденции.
«Застой» был отмечен невозможностью извлечения чего-либо из бюрократии и отсутствием наверху воли и идей о том, как остановить гниение. Все попытки уменьшить размеры бюрократии или заставить ее изменить свои привычки выглядели, как многочисленные проигранные сражения. Новые правила игры, появившиеся в постсталинский период, - «заключение сделок» между государственными органами и центральным руководством (Политбюро и Совет министров), позволили бюрократии стать колоссом. Она не только была реальным хозяином государства, но и формировала бюрократические феоды под пристальным взглядом партийного аппарата, который превратился в простого зрителя и постепенно подчинялся неизбежному.
Диагноз был прост и честен: система была нездорова, в то время как бюрократия - в прекрасной форме. Зачем же было нужно реформирование системы, повлекшее реформирование бюрократии? Никто не был в состоянии ей это навязать. Зачем же ей самой понадобилось выполнять такую задачу? Это означало, что «письмена были уже на стене» (вспомним о стенах во дворце Валтасара) - на этот раз на стене кремлевской.
Было необходимо решить проблему роста трудонедостаточности и остановить экономический упадок с помощью увеличения роста производительности труда. Но это означало не меньше, чем революцию. Это не могло произойти без переключения на смешанную экономику, которая была возможна только при определенных политических условиях - но они тоже вели к революции.
Технологические и экономические реформы оказались тесно переплетены с политическими. Партийная машина должна была отторгнуть свою последнюю власть: власть, предотвращающую изменения. Массы, восставшие против государственных институтов, завершили бы процесс, но этого не произошло. Альтернативный путь состоял в реформах изнутри, которые были бы направлены в первую очередь на партию. Только воскрешенная политическая сила могла бы заставить бюрократию перейти на смешанную экономику, оказывая на нее давление сверху и снизу и угрожая ей полномасштабной экспроприацией.