Отрицательное отношение к федерации большевиков было продиктовано несколькими обстоятельствами: во-первых, опасением, что она может стать в противоречие с принципом централизма социалистического государства и тем самым затруднить дело экономического сближения трудящихся разных национальностей; во-вторых, тем, что требование федеративного устройства в сочетании с лозунгом культурно-национальной автономии использовалось всякого рода буржуазными националистами для борьбы с большевистскими требованиями права наций на самоопределение вплоть до государственного отделения и областной автономии; наконец, в-третьих, большевики не могли не считаться с исторически сложившимися формами федерации, которые в условиях капиталистического строя с точки зрения осуществления буржуазных свобод оказывались менее демократическими, чем централистские. Федеративные республики оказывались бессильными смягчить национальный гнёт, насколько это возможно в условиях капитализма, потому что они ни в коей мере не затрагивали экономических и правовых привилегий буржуазии господствующей нации и потому что нигде и никогда они в государственном строе не отражали реально существующих национальных делений. Товарищ Сталин, говоря о швейцарских кантонах и штатах Америки, отмечал, что они строятся
«не по национальному признаку и даже не по экономическому, а совершенно случайно — в силу случайного захвата тех или иных территорий эмигрантами-колонистами или сельскими общинами»[160].
Вот почему федеративный принцип, формально положенный в основу объединения штатов в Северной Америке, ни в коей мере не содействует защите прав национальных меньшинств, в частности негров и индейцев.
Вообще, как показал товарищ Сталин, федерация в буржуазных странах, там, где она реально имела место, с течением времени уступает место унитарному (слитному) государству, в котором федеральный принцип превращается в пустой звук. Развитие в Соединённых Штатах Америки, как и в Канаде и Швейцарии, указывал товарищ Сталин,
«шло от независимых областей через их федерацию к унитарному государству… Федерация есть переходная форма»[161].
В буржуазных странах федерация строилась не по национальному, а по географическому признаку и потому не решала и даже не ставила национального вопроса.
Вот почему Ленин целиком соглашался с Энгельсом в том, что в условиях капитализма централизованная демократическая республика представляет собой более высокий тип государственного устройства и даёт больше буржуазно-демократических свобод, чем федерация. Ленин писал:
«Крайне важно отметить, что Энгельс с фактами в руках, на самом точном примере, опровергает чрезвычайно распространённый — особенно среди мелкобуржуазной демократии — предрассудок‚ будто федеративная республика означает непременно больше свободы, чем централистическая. Это неверно. Факты, приводимые Энгельсом относительно централистической французской республики 1792–1798 гг. и федералистической швейцарской, опровергают это. Свободы больше давала действительно демократическая централистическая республика, чем федералистическая. Или иначе: наибольшая местная, областная и пр. свобода, известная в истории, дана была централистической, а не федеративной республикой»[162].
Вопрос об отношении к федеративному устройству государства был пересмотрен большевистской партией в связи с опытом социалистической революции в России. С гениальной прозорливостью намечает Ленин новый подход к федерации накануне Октябрьской социалистической революции. В знаменитой книге «Государство и революция» Ленин впервые в истории марксизма отмечает, что федерация может служить не помехой развитию, а шагом вперёд, когда имеются особые условия, условия многонациональной страны.
По преимуществу Ленин в своей книге рассматривает федеративный принцип, как он складывался в буржуазных странах, и отмечает его прогрессивность в тех случаях, когда федеративная республика оказывается шагом вперёд
«от монархии к централистической республике»[163].