Поистине нелепо, что мы ныне не в состоянии внушить множеству достойных людей необходимость того различения, о коем говорил милорд Бэкон, то есть различения между экспериментами просветляющими и экспериментами плодотворными. Неизбывно мы слышим один и тот же вопрос: какую зримую пользу принесет то-то и то-то? Сей вопрос задают люди, коих с полным на то основанием можно назвать строжайшими ревнителями общественного блага. Но чрезвычайно жаль, что сие похвальное рвение они направляют на противостояние экспериментам, а не на собственные слова и дела; им бы следовало прежде всего спрашивать сами себя: а какую зримую пользу принесет вот это? Еще им надлежит знать, что в столь обширном и разнообразном искусстве, как эксперименты, имеется немало ступеней полезности; одни служат пущей выгоде и не вызывают бурления чувств, другие призваны обучать без обретения явной прибыли, третьи несут просвещение сейчас и обещают пользу впоследствии, а есть и такие, что лишь утоляют любопытство. Если знатоки и ревнители намерены впредь осуждать все эксперименты, кроме тех, какие приносят незамедлительную и сиюминутную пользу, они вполне могли бы подосадовать на Божий Промысел и попрекнуть Небеса тем, что жатва и обмолот зерна и сбор винограда ведутся отнюдь не круглый год[64].
Странно, не правда ли?
Ученый, желающий сохранять дружеские отношения с окружающими и не обзавестись многочисленными врагами, должен избегать чрезмерной критичности по отношению к другим, иначе он заслужит репутацию записного критикана; но сама специфика профессии требует от него избегать потакания всевозможным фантазиям и предрассудкам и не допускать необоснованных публичных заявлений. Кстати сказать, опровержение фантазий не поможет найти новых друзей, зато наверняка укрепит его положение в науке и в обществе.
За многие годы я успел собрать своего рода коллекцию порочных заблуждений, и рассказ о некоторых поможет показать, какую именно критику лично я считаю справедливой.
Кому из нас не доводилось слышать презрительных замечаний о том, что современная медицина, дескать, неспособна вылечить даже элементарную простуду? Здесь оскорбительна не ложность этого заявления (в какой-то степени оно правдиво), а сама постановка вопроса, из которой следует, что совершенно бессмысленно вливать миллиарды долларов в исследования рака, поскольку современная медицина – и так далее. Ошибка в данном случае заключается в том, что, по распространенному мнению, клинически простые заболевания вызываются элементарными причинами, тогда как «серьезные» болезни чрезвычайно сложны и для них крайне трудно отыскать причины и лечение. Тут нет ни слова правды: обычная простуда, которую провоцирует какая-либо из острых респираторных инфекций и на которую может накладываться аллергическая реакция, является предельно сложным заболеванием; то же самое можно сказать об экземе, большинство форм которой по сей день приводит врачей в замешательство. С другой стороны, ряд тяжелых заболеваний – например, фенилкетонурия[65] – диагностируются достаточно просто; некоторые, как ту же фенилкетонурию, можно предотвратить или вылечить, и мы научились справляться со многими бактериальными инфекциями. Для отдельных форм рака известны причины и способы борьбы – скажем, отказ от курения или смена работы / местожительства при контакте с вредными химическими веществами. Беспристрастная оценка гласит, что приблизительно в 80 процентах случаев рак вызывают именно внешние причины.
Другая декларация того же рода, что и рассуждения об обычной простуде, причисляет рак к «порокам цивилизации»; это якобы логичный вывод из того наблюдения, что рак гораздо чаще диагностируется в промышленно развитых странах западного мира, а не в развивающихся государствах. Но люди, хотя бы в общих чертах знакомые с демографией или эпидемиологией, не преминут спросить, насколько сравнимы между собой общества, которые сопоставляет говорящий. Смело скажу, что в данном отношении сравнивать нельзя. При относительно продолжительном сроке жизни западного человека (который уверен, что не умрет раньше «положенного» в силу каких-то угроз) относительно высокий процент раковых больных (а рак – болезнь преимущественно зрелого и пожилого возраста) в сравнении с развивающимся миром выглядит нелепым. Сравнивать показатели смертности возможно, только если население стандартизовано по таким переменным, как возрастной состав, и с учетом – обязательно – успехов местной медицины в диагностировании болезней.