Пусть меня обвинят в неуважении к профессии, но я скажу прямо: большинство ученых не понимает, как надо писать статьи. Если только стилистика не выдает l’homme meme[80], научные статьи производят впечатление, что их авторы ненавидят писать и торопились поскорее отделаться от этой необходимости. Единственный способ научиться писать состоит прежде всего в том, чтобы читать как можно больше, изучать качественные образцы – и практиковаться. Причем я не имею в виду ту практику, к которой обыкновенно принуждают юных пианистов. Нет, речь о том, чтобы откликаться и писать всякий раз, когда журналы просят статьи, а не придумывать оправдания для отказа; писать и переписывать до тех пор, пока содержание материала не окажется понятным для постороннего и пока не выработается стиль – пусть не литературный, но хотя бы не прежнее топорное, неудобоваримое изложение. Хороший стилист никогда не создаст у читателя впечатление, будто тому приходится ступать босыми ногами по битому стеклу или брести по грязи. Кроме того, следует учиться писать как можно естественнее – образно выражаясь, не надевать выходной костюм каждый день, но при этом не рядиться в обноски уличной речи; писать нужно так, как ты отвечаешь на вопрос главы факультета или иной начальствующей персоны, которая интересуется ходом твоих исследований.
Разумеется, никакое количество запретов не породит положительного результата, но все же перечислю практики, которых определенно стоит избегать. В частности, из немецкого языка в американский английский проникла практика употребления отглагольных существительных, и порой их даже, так сказать, нанизывают друг на друга, производя на свет чудовищное нагромождение, грозящее вот-вот развалиться. Опытный лингвист (правда, известный любитель преувеличивать) поведал мне однажды, что в немецком имеется одно громоздкое существительное, заменяющее нашу фразу «вдова человека, который продавал билеты со скидкой на посещение зоопарка по воскресеньям». Это, конечно, байка, но она отлично иллюстрирует мой посыл, и, пусть мне самому, хвала Небесам, не попадались фразы вроде «vegetable oil polyunsaturated fatty acid guinea pig skin delayed type hypersensitivity reaction properties»[81], должен признать, что порой встречаю в научных статьях лишь чуть менее пугающие словесные конструкции. Именно поэтому многие редакторы журналов сознательно ограничивают длину статей, и ученый, способный употребить одно слово взамен целого десятка, наверняка будет ими обласкан.
Другое важное правило (важное как минимум для медицинских специалистов) заключается в том, что нельзя упоминать об инфицировании мышей, крыс или иных лабораторных животных. К слову, найдется мало игл, достаточно крупных для того, чтобы инфицировать мышей. («Мышей инфицировали кроличьим сывороточным альбумином в сочетании с адьювантом Фрейнда» – читаем мы в статье и сразу слышим голос возмущенной общественности: «Да разве так можно?!») Допускается делать мышам инъекции или вводить какие-то препараты. Скажете, я придираюсь? Быть может, и да, однако изобилие подобных стилистических погрешностей в тексте статьи, сколь угодно внятной и значимой, создает ощущение неряшливости. Также следует по возможности отказываться от клишированных словосочетаний («роль, которую играют адренокортикальные гормоны в обеспечении иммунитета»); почему бы не написать просто: «Адренокортикальные гормоны влияют на…»? Еще обращайте внимание на предлоги и предложные обороты: регулирование электролитов в теле осуществляется надпочечниками, а не при посредстве надпочечников, и мы терпимы (или нетерпимы) к ошибкам, а не в ошибках вкуса – и т. д.
Будем помнить и о том, что стилистически правильная статья по теме всегда окажется короче стилистически неверной. Кто, кроме Уинстона Черчилля, мог сказать столько всего несколькими словами, воспроизводя замечание милорда Бэкона в адрес своего амбициозного политического соперника: «Он ведет себя как обезьяна – чем выше забирается, тем больше показывает зад»[82].
Но если молодой ученый хочет следовать образцам для подражания, кому и в чем ему подражать? Тут подойдет любой технически искушенный автор, особенно тот, кем восхищается публика и кого она готова читать. Вдобавок отлично годится беллетристика и прочая «неспециальная» литература: скажем, Бернард Шоу замечательно составлял предложения, а некоторые пассажи Конгрива[83] удивительно хороши; но прежде всего я советую изучать творчество тех, кто пытался объяснить нечто непонятное и донести свое мнение до читателей. Далеко не все философы соответствуют этой характеристике, но в целом их творения вполне можно признать образцовыми, и в первую очередь я рекомендую сочинения тех, кто числился профессорами философии лондонского Университетского колледжа – А. Дж. Айера, Стюарта Хемпшира, Бернарда Уильямса и Ричарда Уоллхайма, среди прочих. Еще полезно присмотреться к эссеистам: трактаты Бэкона великолепны, да и отдельные сочинения Бертрана Рассела (те же «Заметки скептика») написаны очень хорошо. То же самое относится ко многим работам Дж. Б. Холдейна, ныне почти не переиздаваемым. А джонсоновские «Жизнеописания поэтов» остаются непревзойденными по серьезности темы, остроумию и глубокому проникновению в суть предмета.
80
Зд. Стилиста, от французского фразеологизма «Le style est l’homme même», то есть «стиль – это сам человек».
81
Авторский пример сознательно оставлен без перевода, так как грамматический строй русского языка не позволяет адекватно передать это нагромождение существительных, выступающих в качестве прилагательных, которые все являются определениями к последнему слову предложения.
82
Цитата из сборника фрагментов и отрывков Ф. Бэкона «Кладовая» (Promus), опубликованного в 1861 году.
83
У. Конгрив – английский драматург эпохи классицизма, один из основоположников комедии нравов.