)
что их обошли, и сами они дерьмо, все — сплошное дерьмо, шлюхи и трутни, ублюдки, порожденье самого паскудного порядка вещей, какой только мы видели, полные злобы и нескрываемого желания обижать и порабощать, ну и людишки, как изящно суют себе в ротик рыбку и знать не знают, откуда она, из моря или из преисподней, как они присматриваются к прогулочкам моей секретарши, ко мне — смеюсь я или вдруг посерьезнел, я утратил право на естественное, неконтролируемое выражение лица, визитер, весь в вашем распоряжении per saecula[108], лицу тоже нельзя давать волю, для того и нужна мне загородная квартирка — а еще для того, чтобы терпеть членов моего фамильного клана, на сегодняшнем занудстве их нет, они не общаются с этими хмырями, с этими отпетыми шлюхами, до того разъевшимися, что груди у них обвисли, а зады раздались шире некуда, что поделаешь, не следует мне расстраиваться, речь моя при мне, каждому из присутствующих уделю несколько словечек и расхвалю до небес, пускай уйдут отсюда довольные, дома будут пересказывать и сравнивать, о ком говорилось теплее либо длиннее, и никто не знает, что плевать я хотел на них на всех, хватит с меня того, что приходится переносить их вид, голоса, оказывать им помощь, выслушивать их бесконечные разглагольствования про всякие горести и неприятности, про хвори отпрысков, прихоти супруг, про скверные известия о старших — не желают учиться, не желают работать, не желают… а чего хотят родители, как деткам быть гениями, если гены у них те же, что у этих безмозглых чурбанов, ясное дело, чего natura non dat, Salamanca non praestat[109] или как там по — латыни, вот он я, глядите, старый эгоист, ископаемое из породы фашиствующих упырей, что отдаст концы не сегодня завтра, и тогда вы поймете, что все изменилось и что политические перемены никого из нас не меняют, даже тех, кто считал себя чистеньким, здесь все нужно начинать заново, а пока суд да дело, будем жить, ибо жизнь коротка, черт возьми, а кто падает, пускай себе падает, этим молодым горлодерам одно нужно — война, уж я‑то знаю — война и всех туда-
fO и расту да, и тогда мы, уцелевшие, сможем снова пустить в ход старый приемчик, опыт как‑никак есть, такая жалость, сколько мы проворонили случаев, когда можно было направить ход событий, как нам нравится и выгодно, теперь нам всем памятники поставили бы в родных краях, пора бы им знать, что я здесь единственный, у кого есть право на что‑то, на то, чтобы горланить, хохотать, ублажать себя, я же шел на риск, шкурой рисковал — и теперь рискую, но им с меня шкуры не снять, чистоплюям, только поглядеть, как уминают мясо, рвут зубами, словно звери, позор, при их‑то жалованье, лучше всего было бы, чтобы их постигла та же участь, что моего коллегу и однокашника, знаменитого писателя, великая была утрата для отчизны, как оке, выразитель ее чаяний и помыслов, бич невежественной буржуазии, как он сам себя окрестил, сыграть в ящик столь нелепым образом, на повороте по дороге в Толедо, небось ехал смотреть развалины, обожал этот вид спорта, пользовался им, чтобы улестить очередную даму сердца, да — с, любезный сеньор окочурился, ну и что? — мертвый в могилку, живой за бутылку, я аж рот разинул, так мгновенно все произошло — и счетец в мою пользу, он одолжил мне деньжат, чтобы оплатить пирушку в том притоне на шоссе, у него и в мыслях не было, что больше ему этих песет не видать, а глядите‑ка, вдовушка сидит как совушка, у нее же в башке пустота, что называется, ничегошеньки, ни дать ни взять — форель в панировке, мать ее, вот уж женщина без обаяния, ни на грош обаяния, он был чокнутый, вечно одна и та же мания — клеймить нравы в статьях, ясное дело, ведь он же кормился за счет этих самых нравов, обличай или восхваляй, а суть‑то одна, прихлебатель, вечно терся при этих самых буржуа, которых ненавидел, чего только не бывает на этом свете, Дульси- нея‑то недолго его оплакивала, кто бы мог подумать, они всегда держались вместе, а теперь… кто это сидит рядом с ней? Физиономия у него как у филина, у ночной птицы, как у акцизного чиновника из третьеразрядного захолустья, отсюда видно, что под ногтями грязь, а зубы? стоит ему засмеяться — ну и сточная яма, но, в конце концов, лучше что‑то, чем ничего, вдовица одна, постель холодна… помнится, в спиче после десерта я ничего не говорю о ее разлюбезном покойничке, а надо что‑то сказать, чертовня, спрошу ее сначала, а то как бы слезки не полились, не испортили нам всю песню, женщины на все спо собны, и эта — не исключение, ну‑ка, ну‑ка, только поглядеть, как она охорашивается, бабенку разбирает, у гнилозубого явно что‑то на уме, а как же, теперь меня фотографирует этот простофиля Хавьерин, вечно одно и то же, небось мои снимки висят у него по всему дому, как только он меня не снимал: анфас, и в профиль, и со спины, во время рукопожатия, за обедом, за выдачей денежных чеков, во время посещения музея, за работой в саду, в момент подписывания бумаг и раздачи дипломов в школе для рабочих и на присуждениях докторской степени honoris causaа
109
Природа не подарит, Саламанка не одолжит (лат.). В испанской традиции город Саламанка — символ учености, ибо там находится один из знаменитейших и старейших в Европе университетов (основан в XIII в.).