— Марихосе, поставь нам хорошую музыку. Танго, например, которое ты обещала шефу, потому как в нашем коллеге взыграло эпическое неистовство и он собирается втянуть нас в новый крестовый поход[117], который сейчас вынет из рукава! Да здравствует Тридентский собор и старые альпаргаты!
— В конце концов вы меня па самом деле взбесите, и тогда…
— Готово дело, угрозы, готово дело. Ага, включила: «Он был невысок, лысоват и опрятен, отечески сдержан, мне никогда не забыть того пожилого сеньора, который хотел мне квартирку купить…», «Я была в фиолетовом, он меня увидал…» Вот тебе патриотическая мораль, патриотическая на твой лад, конечно: «Ваш покорный слуга из
Андорры приехал, я по свету брожу сиротой, и любви я ищу—»
— Набор бессмыслицы. Никогда не слышал ничего подобного.
— Но в наше время чего на свете не бывает, как говорится.
— Ну и где тут «моя мораль», возвещенная тобою?
— Погоди, слушай, слушай… Ла — ла… тра — ла — ла… «Вы пнем на улице меня не узнаете, но ночью вы мне дарите любовь».
I — Ба, с вами общего языка не найти. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Выпал орел, выпадет и решка. И больше я ничего не скажу.
| — Ну, ты даешь, дядя. Мария Хосе, герой оставил нас в покое. Как твои дела? Все еще живешь в той квартирке? Когда пригласишь нас на свадьбу?
— Не вижу особой необходимости, дорогой. Я ничем не связана, мне хорошо, а там видно будет. Сейчас мы, женщины, находим понемногу свое собственное место в жизни. Пора, тебе не кажется?
; — Само собой. Даже по телевизору передают про положение женщины и все такое.
— Не болтай. Достаточно помянуть наше телевидение, чтобы тема сразу потеряла всякий смысл. Ни черта не соображают, а хуже всего, что мастера подтасовывать и пошлейшим образом пыжатся.
— Ты уж больно сурово!
— Они же здесь единственные, кто изъясняется по — кастильски[118]. Они и наши великие люди. А мы, все остальные, изъясняемся по — испански, такая вот случайность. Этим все сказано. Конечно, испанским мы пользуемся только для того, чтобы орать вхолостую, но все‑таки лучше что‑то, чем ничего. Будем надеяться, господь пошлет общий мор и всех их приберет. И заодно эту самую родину, естественно, и этого почтенного гада, который нам угрожал. Но осторожненько, как бы нам не впасть в другую крайность, понятно?
— Что ты хочешь сказать?
— Что все надо будет начать сначала. Что надо будет пустить на удобрение или в печь всю урыльно — купельную литературу, но и Альберти тоже пойдет на чтение в нужнике, между двумя потугами, под грохот артиллерии и соответствующие залпы. Может, при таких условиях он выжмет из читателя слезу, и обретут смысл гвоздика, и шпага, и матросский костюмчик, и вся эта мура.
— Ты невозможна!
— Я смотрю на вещи реально и не хочу жить в грязи. Заново все, все заново. У нас отовсюду несет тленьем, сильнейшая вонь, и сейчас я ощущаю ее особенно сильно, потому что мне не за что уцепиться, и жизнь мне тесна, и душа у меня задом наперед, то есть сегодня я моложе, чем вчера…
— И старше, чем завтра! А неплохо я выдал, красотка, неплохо! Хоть раз теледеятель вызвал у тебя улыбку…
— Спасибо, парень. Но если у нас не осталось воли к разрушению, положение безнадежно. Слишком много всего накопилось, слишком много. Иногда я вижу это так отчетливо — до рези в глазах. Со всех сторон один и тот же припевчик: «Надо забыть войну! Надо добиться примирения между всеми испанцами! Надо сплотиться всем вместе!» Прелесть что такое, верно? А кто больше всего об этом вопит? — по странной случайности те, кто таким манером выражает свое пламенное желание не уступать ни пяди, удержать за собой право ничего не делать и всем распоряжаться. А побежденные состарились и повторяют эту песенку, потому что уже пе способны ни на что другое, как повторять и повторять то, что им напели: сойдет. Не потому, что хотят простить, а потому, что уже ничего не могут. Погрязли с головой в болоте чистогана, потребительских интересов, продажности. Им пришлось приспособиться к жизни, и они подчинились, куда денешься от смены рассветов и сумерек, от появления новых членов семьи и седых волос… И хребет согнулся окончательно. А другие, те, кто по — прежнему на виду, хотя изменили покрой костюмов, эти… как же, верьте, что они хотят сказать именно то, что как будто означают эти слова! У них в устах эти слова означают одно — что они верны традициям надувательства, подкупа, презрения к человеческому достоинству. В их памяти навсегда священны те даты, когда клан производит дележ доходов и теплых местечек. Дерьмо, говорю вам, все в дерьме — и те, и эти. Дерьмо, сплошное дерьмо! Да, братцы, здесь все надо сотворить заново, начиная со словаря и выражения глаз и кончая…
118
Кастильским (el castellano) испанский язык называют потому, что современный литературный язык Испании складывался на основе диалекта Кастилии (династическая уния Кастилии с Арагоном в 1479 г. положила начало единому испанскому государству). Мария Хосе иронизирует над архаичностью и официозной помпезностыо этого термина в словоупотреблении деятелей франкистского толка.