— Ну, ты все‑таки не совсем справедлива. Среди побежденных были такие, кто не склонил головы…
— Слушай, те немногие, кто не подчинились по тем или иным причинам, ни разу не задумывались по — настоящему ни над какими проблемами. Они только орали, да, орали, вопили в пустоту и выдавали театральные жесты — ах, понятие стыда, понятие чести, понятие справедливости. Благоглупости. Самое скверное в их риторике — что она немощна, притянута к определенному моменту истории, их истории, которая тоже не может стать нашей. Кто же будет упрашивать это стадо, чтобы они привели в порядок наш дом, если они начинают с утверждения, что все в их лагере вели себя безупречно, как в идиллии. Нет уж, братцы, нет уж, немного порядочности. Аспирина им на два реала, и пусть катятся ко всем чертям.
I- Слушай, девушка, сегодня ты в таком настроении, что попробуй поспорь…
— Ох, у меня впечатление, что вы все витаете в облаках. Знать ничего не хотите. Что вам — неуютно? Боязно? Чего боитесь? Я же вам сказала: эта самая война, чтоб ее, войны — уже не наша проблема, точка. И послевоенный период тоже, и вся эпопея под названием «Франкиада» с ее изысканными фиоритурами. Нам нужно что‑то совсем другое, пускай будут ошибки, это естественно, я сама не знаю толком, что, но только, ради бога, не то, что прет наружу из речей нынешних деятелей и из газет, такое затхлое, такое… Такое растакое. Нужно что‑то, во что мы По крайней мере могли бы верить, что‑то, что зажгло бы нас. При нынешнем ходе событий мы можем утверждать лишь одно: мы — самый оглупленный народ на свете. И во внешних проявлениях, и во внутренних. А по загрязненности умственной среды на первом месте среди всех держав, можем работать на экспорт. Именно так, братцы, именно так. Нужно полностью покончить с прошлым, чтобы можно было расправить плечи и двинуться вперед с поднятой головой…
— Ребята, взглядик‑то на вещи революционный, а?
— А вот это, знаешь, хуже всего. Все свести к шутке, к ребяческим выходкам… Мы этим одно показываем — неспособность понять, что революционный взгляд на вещи, пусть даже поверхностный, мог бы породить по крайней Мере какую‑то волю к утверждению. Пробудить размыш ления о том, в какой монументальной лжи мы увязли… Доказать хотя бы, что не существует оно, пресловутое бессмертие, которое приписывают себе политиканы всех мастей, подвизающиеся у нас в общественной жизни… В общем, я выдала вам достаточно материала, чтобы вы разделали под орех проблему положения женщины в нашем обществе, давайте, пользуйтесь случаем. Ну‑ка, ты, Николас, подвинь мне маслины и закрой рот. А то еще туда спикирует какой‑нибудь из твоих цеппелинов, здесь их полно, летают в полной растерянности, ища приличной площадочки, чтобы приземлиться…
— Так ты считаешь, у нас…
Им лишь бы брюзжать, вот выплыл миф о родине — с большой буквы, они произносят «Родина» с такой большой буквы — супер — макси, словно, кроме них, ни у кого родины нет и быть не может, они купили себе монопольное право на владение ею, словно на отстрел дичи в охотничьих угодьях или на публикацию фотоснимков великосветской свадьбы, да уж, молодчики — высший класс, святая правда, а эта их родина, по — моему, она у них слишком раскормленная, карикатурно величественная, злобная, пошловатая, у ног лев, униженный, распластавшийся на брюхе, шлем надвинут по самые брови, в руке окровавленный меч и список битв, нескончаемый, как телефонный справочник, а за спиной у нее континенты, континенты: «Не найдешь на свете земли, где испанской нету могилы», оле, мой огневой мальчик, слава твоей матушке, говорит тебе эта стюардесса, крикнем ура Богоматери Макаренской[119] и матери, что нас родила, дошлая бабенка и всегда при муже, давайте и дальше так же, потасовки в любое время и по любому поводу, а мертвым воздастся по всем их деяниям и заслугам в ученых трудах Санчеса Альборноса[120], знаменитого человека и завзятого либерала, экс — президента самой призрачной из республик, которая витала когда — либо над этим захолустьем, где терпит муки человечество, шикарное танго — с душком и со всем, что требуется. Если уж про битвы, чего стоит та, которую пришлось вести мне, без грохота, без пороха, без ракет и трубных звуков, без здравиц в стенах соборов и аюнтамъенто и без сохлых лавровых веночков по памятным датам, ничего похожего, просто — напросто изо дня в день маяться в комнатенке, снятой у жильцов — съемщиков выходящей во двор, пропахшей овощной похлебкой, которую каждый день варили в при- вратницкой, и песенки детворы поднимались вверх по дворовому колодцу к далекому квадрату голубого неба, доносились, словно из транзистора, поднятого высоко — высоко, «Испания едина…», «Куда я поставил машину…», теперь иногда вены у меня набухают от тоски по тем временам, неспокойные часы, но замешанные на чистоте надежд; на что я надеялась, откуда я знаю, на все: что будут деньги, будет любовь, что буду шагать твердым шагом и с поднятой головой… если в один прекрасный день наш самолет грохнется вместе со мной, не надейся даже на жалкую пенсию, не то что повышенную, а самую что ни на есть обычную, слишком молода, иди подотрись, говорят, теперь мы, женщины, сквернословим, но сам Камило Хосе Села не сумел бы сказать это по — другому, разве что в какой‑нибудь яростной статье в «Интервью»
120
Санчес Альборнос — и-Мендуннья, Клаудио (р. 1893) — современный испанский историк и политический деятель. Был одним из выдающихся деятелей республики 1931–1933 гг. (министр иностранных дел от левореспубликанской партии «Республиканское действие») и президентом Республики в эмиграции.