— Ну хорошо.
Как же так? Вот ехал он на механический завод — и неужели никаких следов прошлого? Даже в парке Солнечного озера? Не раз хаживал он туда в пятьдесят четвертом, сидел на скамье, грезя о любви, о своей работе, о будущем. Гуляли в том запущенном парке редко, зажали его со всех сторон хижины да огороды, засорили сухие деревья, заполонили одичавшие собаки. Сегодня парк Солнечного озера обступили высокие здания, а рядом на огромной территории сооружалась великолепная выставка достижений местного хозяйства: Т. как-никак — центр провинции. Машина быстро проскочила мимо, но торопливый взгляд отметил толпы гуляющих, хотя было отнюдь не воскресенье.
Лишь повторный стук достиг его ушей. Стоя спиной к двери и глядя в окно, он крикнул:
— Войдите.
Осторожно повернулась ручка двери, нарушив ход мыслей, и задумавшийся управляющий Лю нехотя вернулся к действительности. Его глазам предстала маленькая, худенькая женщина с черными волосами, еще не тронутыми осенью. В стандартной синей униформе, коротко стриженная и небрежно причесанная. Учительнице, подумал он, положено следить за собой. Но глаза ее: в них, казалось бы покорных и робких, горел огонь упорства. Вопреки возрасту, одежде, манерам, всей атмосфере этого задымленного выше всяких нормативов, пропахшего серой городка. Сердце его дрогнуло.
— Да, да, это вы. Ничуть не изменились, я бы и на улице вас узнала… Нет, пожалуй, изменились, стали походить на… — сбивчиво говорила она, протягивая руку.
Банальна — как все его посетители. Утверждают, что не изменился — в форме, дескать, держится; и одновременно — что изменился: намек на жизненные успехи, на положение. Вот и эта гражданка, собирается, как говорится, сбыть ему и щит, и копье, и все, разумеется, наилучшее[38]. Скукота!
Им овладело холодное равнодушие. Она, похоже, ни с чем не считается. Достала из сумки какой-то допотопный блокнот в глянцевой обложке.
— Вы не вспомнили меня? — спросила с надеждой в голосе.
Нет, не вспомнил. Взял блокнот, открыл, на первой страничке увидел не слишком искусную акварель: из-за горы, рассыпая мириады лучей, встает солнце. Недоумение не рассеялось, а у учительницы с черными волосами, не тронутыми осенью, от волнения дрогнул голос:
— Перелистайте страничку, прошу вас, перелистайте…
Вверху второй страницы было написано:
«Цель жизни — украсить жизнь других людей.
Незнакомому доброму другу
в канун Нового, 1952 года
подносит этот блокнот
А ниже — строчка помельче:
«Ваше завтра будет ярчайшим. Прошу исполнить танец».
Что?! Его имя, явно его почерк, только иероглифы какие-то неуклюжие, детская рука. Однако он ничего не помнит. Неужто так обессилела память?
Учительница принялась вспоминать о том вечере 31 декабря 1951 года. Группа студентов промышленного института, где учился Лю Цзюньфэн, договорилась встретить Новый год с выпускницами средней школы при институте. Каждый заготовил подарок, надписал и прибавил какое-нибудь пожелание. Подарки завернули в праздничную красную бумагу, разложили на две кучки — от студентов и от школьниц, потом все стали тянуть, возбужденно разглядывать, что да от кого, затем разыскивать дарителей, благодарить, знакомиться, беседовать, а в конце пожелания, что в надписях, исполнялись.
Золотые деньки, золотое времечко! Жизнь услаждала, как игра, а игры были торжественны, как сама судьба.
В самом деле, все ведь было — и эта встреча Нового года, и веселые дары. Подробности уже ускользнули, но сам факт новогоднего вечера обозначился в памяти, и он не стал отнекиваться.
— Мы с вами о многом говорили на том вечере. Я ведь знала, что вы были и блестящим студентом, и комсомольским групоргом. Меня заразила ваша вера в жизнь. Потому и храню ваш подарок с этой надписью и восходящим солнцем. Надпись мне очень понравилась. Девочки из класса получали тряпичные куколки, кастаньеты за юань тридцать, просто леденцы — разве идет это в какое-нибудь сравнение с моим подарком?! Нет, я воистину самая везучая.
В памяти Лю Цзюньфэна смутно, как сквозь паутину, начал проступать блокнот в глянцевой обложке, но ни рисунок, ни надпись, ни тем более тогдашняя школьница, которая сейчас вдруг объявилась перед ним, пока не всплыли. Тридцать с лишним лет! Судьба то подбрасывала его вверх, то швыряла вниз, ежегодно мелькали перед ним десятки, сотни новых лиц, и чем их оказывалось больше, тем верней они забывались. Хотя о многих, очень многих помнить было важней, чем об этой учительнице.
38
Намек на древнюю притчу о ловком торговце, расхваливавшем копья, перед которыми будто бы не устоит ни один щит, и щиты, которые отразят удар любого копья.