На беседу с ней и мужем времени уже не осталось, он успел лишь выразить сожаление, что не имеет возможности встретиться, как она хотела, с ее учениками. Через двадцать минут управляющему Лю надлежало занять почетное место в президиуме очередного совещания по охране среды. Предстоит выступить с обобщающим докладом. Текст — в папке для бумаг. Папка и помощник — в «шанхае» у входа. Он распорядился мотор не глушить, и тот сейчас тарахтел под окнами учительского дома.
— Спасибо, что все же заглянули к нам в школу, я непременно расскажу об этом ребятам! — На ресницах учительницы сверкнули слезинки.
Ужин прошел весьма успешно, способствуя и отдохновению, и делу. После второй рюмки секретарь Ли стал проще, ближе, раскованней. Приезд старины Лю, заметил он, окажет значительное воздействие на работу по охране окружающей среды в провинции. Пересмотрим и распределим сумму отчислений из бюджета, проинформируем провинцию. Он лично — полностью за сотрудничество с учреждениями, которые возглавляет управляющий Лю, и вот вам пример эффективности работы — теплоэлектростанция, куда пришли и успех, и новая техника, и идеи, и материалы. Секретарь всесторонне обыграл этот пример. А затем, похлопав старину Лю по плечу, с чувством произнес:
— В будущем году удаляюсь от дел, завтрашний Китай уповает на таких, как вы!
Так управляющий Лю и не выкроил времени побродить по городу старыми маршрутами пятьдесят четвертого года, не сходил к большому мосту на западной окраине, где он тогда гулял. Мост, казавшийся прежде великолепным, теперь, из окна машины, выглядел убогим. Скоро завершат сооружение нового, сообщил ему начальник управления Ван, а этот снесут. Он исчезнет, и останется еще меньше старины пятидесятых годов. А как не сносить? Ну, останови он машину, пройдись пешочком — признал ли бы что-нибудь еще из прошлого?
Ни прошлое не вспомнил, ни душу не излил, даже отведать чашку яиц в барде[46] не сходил. Это блюдо двадцать восемь лет назад исторгало у него восторженные ахи. Ничего восхитительней не пробовал. Пусть теперь нынешние двадцатитрехлетние дегустируют, его сегодняшняя задача — не дегустация, а работа, сродни воловьей, его долг — очищать воздух и воду, хотя бы и для того, чтобы молодежь имела возможность наслаждаться деликатесами.
Вот так и прокрутился он все пять дней, ни на прогулке к храму, ни в домашнем застолье не прекращая служебных разговоров. И наконец в одиннадцать двадцать вечера его отвезли на новый вокзал, куда он прибыл пять дней назад. Протокольный уровень проводов был выше, чем при встрече: помимо начальника управления Вана, его заместителя Ли, завотделом У и референта Чжао, лично явился на вокзал второй секретарь Ли.
А на перроне его уже ждали: изможденная энтузиастка учительница, больше обычного растрепанная прохладным ночным ветерком, так боялась прозевать Лю Цзюньфэна, что приехала, как она сообщила, за сорок минут. Она держала в руках тот старый блокнот и умоляла Лю Цзюньфэна начертать ей еще пару строк и расписаться.
— Тридцать лет назад вы воодушевили меня. Тридцать лет спустя…
Он не дослушал, что говорила ему эта женщина с черными волосами, не тронутыми осенью, черт знает что такое, это переходит все границы, и отстранил ее, чуть не толкнул.
Простился с местными товарищами, поблагодарил за теплый прием, выразил удовлетворение поездкой и беседами, а за минуту до отхода высунулся в открытое окно и дал начальнику управления Вану наказ довести на ТЭС дело до конца.
— Рассчитываю на вас! — заключил он.
Поезд тронулся, поплыли назад лица, руки, ноги местных руководителей, как вдруг в грудь ему врезалась нейлоновая сетка с яблоками — это в вагон влетел прощальный дар учительницы. Он увидел ее, торопливо бежавшую вровень с поездом и просиявшую, буквально всплеснувшуюся радостью, когда она поняла, что он принял яблоки.
Город Т. остался позади. Былой облик его исчез, и за время командировки управляющий Лю не сумел пробудить уснувших воспоминаний, раскопать свидетельства памяти. Да и сам он переменился, стал суетным, занятым, самоуверенным. Уже не звучат в ушах прежние ритмы и мелодии «Змей на ветру», «Саньшилипу», а доведись ему сейчас их услышать, они вряд ли вызовут тогдашнее волнение. Давно обратились в прах и тело, и душа младенца, пораженного водянкой мозга. Завтра утром в Пекине жена не сможет встретить его. На вокзал придут лишь подчиненные. Поезд шел, он смотрел на яблоки и ощущал что-то вроде раскаяния: неужто и в самом деле не мог отыскать минутки для встречи с ее учениками? Сантименты тут ни к чему, он решительно обязан был настроить славных ребят на большие свершения, ну, хотя бы ради того, чтобы больше не случалось таких метиловых отравлений, как у мужа учительницы Му. Он стал обдумывать новую надпись для учительницы, мысль такая — пусть каждый из нас на своем посту вносит реальный вклад в «четыре модернизации». Надо, будет непременно послать это в Т. сразу по прибытии в Пекин. Он попросил помощника напомнить. А тот заметил: