— Психованная какая-то эта учительница, как я погляжу.
И все же чем-то он остался неудовлетворен. Удивительное дело! Собственно, по рабочим итогам и по оказанным ему почестям нынешнюю командировку не сравнить с той, двадцать восемь лет назад, так отчего же где-то в тайниках души таится ощущение, будто та, двадцативосьмилетней давности, поездка неизмеримо милее и дороже ему? И заставляет оглядываться назад?
Но это же невозможно. Ни 1954 года, ни его самого тогдашнего (не столь уж и удачливого, как видится ему сегодня) уже не вернуть. Время не идет вспять, восьмидесятые бросают свой вызов, и сверхтяжела ноша, что взвалил он на себя сегодня. Вероятно, он уже не такой симпатяга, как в 1954 году и тем более в 1951 году, когда делал эту надпись «незнакомому другу», возможно, горячности поубавилось… И все-таки делать дело и быть приятным — не совсем одно и то же. Жеребенок, конечно, симпатичнее лошади и уж тем более трактора, однако на пашню ведут лошадь, а еще лучше трактор. Симпатиями не накормишь и атмосферу не очистишь.
— В котором часу, — обратился он к помощнику, — послезавтра мы встречаемся с японскими измерителями?
Но совсем рассеять впечатление, оставшееся от встречи с учительницей Му, он оказался не в силах. После возвращения в Пекин прошло немало времени, а нет-нет да и вспомнит он о ней — и всякий раз в душе начинает копошиться чуть заметное, но, видимо, надолго засевшее в ней смятение.
Перевод С. Торопцева.
СЛУШАЯ МОРЕ
Знаю, знаю, как замотаны мои читатели. Будильник поднимает вас в шесть, час на утренний туалет и завтрак. А пампушек-то маловато, придется еще в очереди за лепешками постоять. У дочки ремешок на ранце оборвался, она его так набивает, что идти прямо не может, тут и до искривления позвоночника недалеко. Сын, пыхтя, ищет пуговицу для своей «гонконгки», а к этой рубашке подходящую подобрать непросто. Кто-то барабанит в дверь — оказывается, пора платить за электричество, два юаня семьдесят шесть фэней. Куда мелочь запропастилась? Никак не разойдемся. Наконец вы хватаете велосипед и опрометью выскакиваете за дверь. Или мчитесь к остановке, зажав в руке проездной. Народу — пропасть, подряд два экспресса не остановились, очереди конца-краю не видно. И у навеса велосипедной мастерской — толпа жаждущих подкачать шины. Долго ли, коротко, но вы все же добираетесь до насоса, надеваете на ниппель резиновый переходник и под свист воздуха обмозговываете, чем предстоит заняться на работе и за чем следует заскочить в овощную лавку на обратном пути — за баклажанами или кочанчиком капусты…
И потому на сей раз, читатель, я хочу увести тебя подальше от всей этой толчеи, суеты, нервотрепки. Давай-ка отправимся к морю, на пляж, залитый ослепительным летним солнцем, в дом отдыха под сенью дерев, где во влажном воздухе нет ни бензина, ни гари. Тебе, верно, кажется, что это несусветная даль — где-то за морями-небесами. Как говорится в сунских[47] «Записях странствующего вельможи о виденном»: «…и вельможи, в отдалении пребывающие, и те, кто дань издалека везут, — все о местах, что за морями-небесами, то есть в дали дальней находятся, сказывают».
Итак, очутились мы с вами в доме отдыха «Крабья лагуна», некогда, в пятидесятые годы, довольно известном. Тридцать лет назад здесь проводили лето иностранные специалисты, а простые китайцы о таком и не помышляли. Стройные шеренги каменных коттеджей окружает огромный парк с тенистыми тропками, фруктовым садом, клумбами, ухоженными газонами, которые регулярно подстригаются парковыми рабочими, с буйным разнотравьем и соснами, высаженными много лет назад, но все еще выпускающими молодые побеги. Дома не похожи один на другой, но каждый имеет обращенный к морю балкон, уставленный допотопными выцветшими, кое-где уже без прутьев плетеными шезлонгами, и, лежа в этих обломках прошлого, всегда: утром и вечером, в сумерках и при свете дня, в дождь и ветер, в жару и прохладу — можно видеть море, то ясное, то туманное, то спокойное, то бурное, то свинцовое, то бирюзовое. Свистели над морем ветра, стучали дожди, жаркие лета сменялись зимами, приливы — отливами, смещались звезды и созвездия, и так канули куда-то тридцать лет. Обветшали здания, откровенно старомодной выглядит мебель, а вокруг выросли гостиницы куда как красивей и комфортабельней. И вот, подобно стареющей женщине, которая уже не может ожидать от жизни всего, что знала в былые золотые деньки, дом отдыха к восьмидесятым годам двадцатого века стал рядовой турбазой, где при наличии свободных комнат может остановиться любая группа или частное лицо, были б монеты да документ в кармане.