— Все-то у вас догматики, а сами чуть что — сразу за Фейербаха хватаетесь… — с этими словами Фанфан, не дожидаясь окончания ужина, поднялась из-за стола, вымыла руки, сменила обувь и, бросив «я поехала», вышла.
— Ах, дети, дети! Помнишь, она еще была крохой, я попросила тебя дать ей лимонада, а ты схватил молочный рожок с уксусом и меня же потом и обвинил, будто я налила уксус в бутылку из-под лимонада, хорошо, Фанфан не стала пить, заплакала… Оглянуться не успели — она уже студентка!
— И не говори. Но до чего же они загружены, эти школьники, с первого класса над головой уроки висят, экзамены… А прокрутятся в школе да институте лет пятнадцать, получат распределение — и никому не нужны! Помнишь, какой ажиотаж был в ноябре семьдесят седьмого, когда после «культурной революции» возобновили прием в вузы, с каким усердием все вкалывали… И что же? Разбросали по должностям, а ребята там, как я узнал, целыми днями филонят… — с сердцем высказался доцент.
Постучали в дверь — соседская девочка, толстушка Ван Сяоюй. Они с Фанфан учились в одной группе и обычно после выходных вместе возвращались из дома в университетское общежитие.
— А Фанфан где? Ушла? Хм-м, — протянула она удивленно, а потом голос вдруг резко упал.
Родители всполошились:
— Она не зашла за тобой?
Хмыканье заставило Ваньчжэнь насторожиться, и, ожидая ответа, она буквально сверлила девушку глазами, словно подгоняя: «Ну-ка, отвечай! Я знаю, что ты знаешь…»
— Тетя Ваньчжэнь, я… — Толстушка зажмурила маленькие глазки, не в силах вынести этот допрос, тем более что рядом с суровым лицом страдальца стоял Ли Цзинсинь. Сглотнув комок в горле, Сяоюй попыталась объяснить: — У Фанфан, кажется, появился приятель, водит сто седьмой троллейбус, про него и в газете писали, мы часто ездили в его машине, и вот как раз… Маршрут начинается от Белокаменного моста… Его семья… Вчера у Белокаменного… Он вроде бы сказал, сегодня в Бамбуковом парке[51]… А может, и не там… Ой, не говорите, что я проболталась…
Что такое? Оба лишились дара речи, поражены, словно ударом, даже еще до конца не осознав услышанное, они смотрели друг на друга, и им казалось, что морщин на лице и седины в волосах стало вдруг больше. «А мы-то с тобой про молочный рожок…» — можно было прочитать в их огорченных, разочарованных, трогательных немых усмешках. И, видя эту ошарашенность друг друга, они прыснули. Глаза мужа устремились в угол комнаты, и Ваньчжэнь тоже взглянула на трехногий чайный столик. На трех точках опоры покоилась их жизнь, а три точки — это вам и окружность, и плоскость, и стабильный кронштейн. Неужели одна из ножек зашаталась, потихоньку отходит от них? Или следует ожидать сверхкомплектной четвертой ножки? Что же принесет появление четвертого? Кто он? Какие у него права на Фанфан? В уголке глаза Ваньчжэнь навернулась слезинка, но она не позволила ей пролиться, удержав, сдавив, поглотив напрягшимся веком. Ли Цзинсинь лишь потер руки, вскочил и принялся убирать со стола. Показывая, что сегодня протереть стол, подмести пол, помыть посуду положено именно ему.
Ваньчжэнь вздрогнула, засуетилась и около самой мойки на кухне поскользнулась — видимо, Ли Цзинсинь мыл посуду слишком усердно. Руки разжались, расписная миска прекрасной таншаньской керамики грохнулась на пол, Ли Цзинсинь кинулся поднимать жену и до крови порезался о черепок.
— У тебя кровь! Вот наказанье, ей всего-то двадцать один! Смажь «Двести двадцатой»[52]! Восемь мисочек осталось, некомплект! А может, она ошиблась? Помнишь, пятнадцатого я поела новогодних рисовых пирожков юаньсяо, и живот разболелся, ты приволок грузовую тележку, взгромоздился в седло и повез меня в больницу, а не следующий день, шестнадцатого, в первый месяц года быка, родилась Фанфан! Нам-то почему не сказала, мы что, феодалы какие? Да не надо пластырь, вон там марлечка, разве не видишь? О небо, кран не мог закрыть, капает же, беречь надо воду, Гуантинское водохранилище высохнет. Мала еще, что она может понимать? Шашни с шофером, кошмар, слов не подберу, или среди сокурсников парня не нашлось? Спешить-то куда? Болит еще? Доверять нам должна, где ее чувство ответственности, единственная ведь дочь, забыла, что ли?! Нет-нет, не потому, что троллейбус водит, не презираю, нет, но она-то изучает язык, литературу — откуда у них общий язык? Будут вместе обсуждать правила дорожного движения? Грубо вмешиваться нельзя, но не умыть же, так сказать, руки, снять с себя ответственность, ничего не видеть, ни о чем не спрашивать! Цзинсинь, неужто мы в самом деле состарились?
51
Парк в западной части Пекина, где к XIII в. был буддийский храм и заросший бамбуком дворик.