— Товарищ комиссар! Он руководил отделом в бюро. Он не преступник…
Чжан прищурился.
— Он реставратор. И контрреволюционер. Целься. Я приказываю.
Солдат побледнел. Но продолжал просить:
— Посмотрите! Он рвет цветы.
— А ты знаешь, что он хочет почтить память «главного каппутиста»? Это преступление!
— Но мы тоже сделали венки, — пробормотал Сяо Ян.
— Завтра же утром сжечь. Смотри, его голова уже выше стены. Это нарушение! — Чжан вдруг зашипел, с яростью глядя в лицо солдату: — Если ты нарушишь мой приказ, я засажу тебя в тюрьму на всю жизнь. Или пристрелю просто. Стреляй!
Руки Сяо Яна дрожали.
— Стреляй, черт тебя побери!
Солдат прицелился выше головы, надеясь выстрелом предупредить Гэ, но Чжан заметил это, вырвал карабин и прицелился сам.
Раздался выстрел.
Гэ вздрогнул, покачнулся и упал, прижимая к себе охапку белых цветов. Гао поднял руки, чтобы подхватить его, оба они упали на землю. Глаза Гэ были закрыты, кровь лилась из раны, окрашивая хлопчатобумажную куртку и крепко прижатые к груди белоснежные цветы.
Двумя днями позже для расследования «попытки к бегству» в лагерь прибыл товарищ Цинь. Был избран новый партком во главе с Чжаном Лунси. Гао Синь был посажен в карцер. Ю Далун стал старостой — вместо Ма, который был досрочно освобожден.
В одну из поздних ночей Цинь с группой своих людей ворвался в комнату Лу Вэя. Но, к своему удивлению, никого там не нашел.
В это время в вагоне экспресса, идущего в Пекин, сидел человек, затянутый в старую армейскую форму. Он ехал, чтобы рассказать правду, рассказать о забрызганных кровью цветах магнолии.
Экспресс, громыхая, рвался вперед, земля Китая, казалось, летела ему навстречу.
Начинался рассвет…
Перевод Д. Саприки.
ШАО ХУА
ЯЗЫК
Язык у Сюй Мэнци был постоянно покрыт сплошным толстым налетом, ибо все соки его организма давно пришли в дисгармонию по причине пылавшего в нем душевного огня. Поэтому скоблить свой язык вошло у Сюя в каждодневную привычку — он всегда проделывал это утром и вечером, покончив с чисткой зубов.
Встав и умывшись в то памятное утро, Сюй Мэнци опять глянул в зеркало на свой язык — за ночь черно-бурый налет стал еще гуще, словно подгоревшая лепешка прилипла к языку, и во рту было сухо-сухо… Вытащив из стаканчика с зубными щетками засунутый туда упругий скребочек и слегка размяв его пальцами, Сюй уже приготовился начать обычную процедуру, как вдруг под окном его одноэтажного домика раздался оглушительный удар. Обернувшись, Сюй бросил взгляд за окно — там неподалеку строительные рабочие выравнивали площадку. Они обмотали стальной трос вокруг обломка какой-то стены и прикрепили другой его конец к трактору; едва тот рванулся с места, стена обрушилась, и в распахнутое окно ворвался песчаный вихрь. Перестав скоблить свой язык, Сюй Мэнци бросился закрывать окно.
— Ты не знаешь, чего это вдруг им понадобилось ломать школьную стену? — спросил он, повернувшись к жене.
Супруга его Ли Шуйжу в это время готовила ему корзинку с обедом и ответила раздраженно:
— Тут со своими делами никак не управишься — нет у меня времени на всякую ерунду!
— Значит, этот Мордастый Ван из уездного ревкома и впрямь собирается возвести здесь свою «резиденцию», ну, ну, — угрюмо пробурчал Сюй Мэнци, снова сгибая упругое нержавеющее лезвие, и, показав зеркалу свой язык, принялся его скоблить.
— Да провались он сквозь землю, тебе-то что за дело?! Всюду надо лезть со своим длинным языком! — взорвалась Ли Шуйжу, грохнув перед ним по столу приготовленной корзинкой с едой — так она обычно выражала несогласие с мужем.
— Что значит «со своим длинным языком»? — повернулся к ней Сюй Мэнци. — Скажешь, я возвел напраслину на Мордастого Вана?! Да кто он такой? Глава какого-то там уездного ревкома, мелкая сошка, но ему, видишь ли, четырехкомнатной квартиры мало — чтобы отгрохать себе особняк, собственной властью перевел школу в другое место да еще, расширяя свой двор, прихватил изрядный кусок наших огородов… А что делать широким массам рабочих и служащих?! Пусть родители с сыновьями и внуками ютятся на одном кане[3], ему наплевать! Это, по-твоему, правильно? Правильно, да? Нет, ты ответь! — Он уже громко кричал, вперившись глазами в жену, словно она-то и была тем самым Мордастым Ваном…
Огромный двор их, насколько хватал глаз, был полон людей — умывавшихся, завтракавших, таскавших воду, и крики мужа разносились повсюду. Со словами: «Тебе что, жить надоело?!» — Ли Шуйжу кинулась закрывать входную дверь.