— Вы слышали о сегодняшних событиях на площади? — спросила она, и мы оба согласно закивали. Она помолчала, потом взглянула на меня: — Ты можешь положить на музыку слова песни?
— Я?.. Я же не композитор. Я ведь просто так… для забавы…
— Знаю. — Она продолжала внимательно смотреть на меня. — Но песню, о которой я говорю, композиторы написать не рискнут.
— А слова? Дай я взгляну.
Она достала из кармана блокнот и вырвала из него листок.
— Это первые фразы, с которых начиналось обращение, приклеенное к памятнику героев.
Я взял листок. Сверху было название: «Мы хотим», а под ним несколько строк:
Я прочел, не переводя дыхания, и каждое слово как взрыв отдавалось в моей дрожащей руке. Положить на музыку такую песню?! Я не был готов к этому…
Последние дни я изменился и не так боялся всего, как раньше, но эта просьба меня испугала. Мне потребовалась вся сила воли, чтобы у меня перестали дрожать руки.
— Дай мне почитать. — Даху взял у меня листок, пробежал глазами и замолчал.
— Ну как? Пойдет? — спросила она.
Я рассматривал носки ботинок и ничего не отвечал. В комнате повисла неприятная тишина, только громко тикал круглый будильник на столе. Когда я поднял голову, Даху глядел на меня, и взгляд его был странным, почти укоризненным. Я вздрогнул и отвернулся. Ян Лю не смотрела на меня, она разглядывала лежащий на столе блокнот, на первой странице которого было написано «Я жду… Музыка и слова…». Или мне показалось? Но с каждым мгновением ее взгляд становился холоднее, лицо бледнее и разочарованнее… Сколько это тянулось? Одну, три, пять минут? Когда она повернулась ко мне, чтобы заговорить, я остановил ее рукой:
— Ладно, сделаю!
Мы условились встретиться через два дня в семь утра у памятника с северной стороны.
— Меня ждут на площади, там Фэн Юйчжэнь и еще другие ребята, — заторопилась она.
У меня потеплело на душе. Даже ее пугливая и тихая подруга сейчас, в такое время, там, на площади, ждет, не прячется, не отступает! Мне стало стыдно за свою робость.
Ян Лю встала и перекинула через плечо свой пожелтевший от времени, истертый армейский планшет. Он был туго набит и от резкого движения Ян Лю лопнул. Содержимое посыпалось на пол. В основном это были брошюры Маркса и Ленина.
— Зачем ты таскаешь с собой столько книг? — заворчал Даху.
— Откуда я знаю, когда и где меня схватят? Посадят в тюрьму, а без книг помрешь от скуки, — запихивая брошюры в планшет, буднично ответила Ян Лю.
Мы оба вздрогнули, переглянулись и замолчали. Ну что тут скажешь? Вот это девушка!
Я нашел нитку с иголкой, а Даху сгреб планшет и сказал:
— Давай я!
Я никогда не видал его за такой работой, но, неуклюже и неумело, он все-таки зашил планшет.
Мы вдвоем проводили Ян Лю до конца переулка. В прошлый раз, прощаясь, я не пожал ей руку, теперь она сама протянула ее мне.
— Может, когда-нибудь смогу наконец спокойно послушать у тебя музыку. Пластинок у тебя много, — сказала она.
Я не знал, что сказать, и, смущенно кивая головой, сжимал ее узкую руку с твердыми бугорками мозолей на ладони.
Она ушла. Час пик давно кончился, прохожих стало меньше. Мы вдвоем смотрели ей вслед и уже собирались возвращаться, как вдруг из двери магазина выскользнул человек и устремился за ней вдогонку. Сердце у меня екнуло.
— Не тот ли?.. — схватил я Даху за рукав.
— А я пойду посмотрю, — шепотом ответил мне он и зашагал по улице.
Я быстро проглотил ужин и принялся за работу. Взяв гармонику, стал подбирать мелодию. Если мне что-то нравилось, сразу записывал. И вдруг, часам к девяти, у меня дело пошло, песня зазвучала в моей голове — не отдельные отрывки, а целая мелодия. Увы, слова этой песни были нескладными, и приспособить к ним мелодию мне не удавалось — не хватало профессионализма. Разволновавшись, я вспомнил про дедушку Хуана. Почему бы не попросить его помочь?
Я заколебался. У меня не было твердой уверенности, что он пойдет мне навстречу. Конечно, дедушка Хуан был старым другом моего отца, но с детских лет я помнил его по-старомодному строгим и даже побаивался его. Последние два года, когда я ходил к нему заниматься, я обнаружил, что он и у себя дома держится так же недоступно и замкнуто. Кроме того, он никогда не говорил о политике. Если мы, молодые ребята, заводили разговор о положении в стране, он либо прикрывал глаза, делая вид, что не слушает нас, либо принимался читать книгу. Как-то раз мы хотели рассказать ему о борьбе двух линий в ЦК, причем нам эти новости казались чрезвычайно важными, но он выбранил нас. Его лицо добрело, только когда разговор шел об искусстве, музыке или композиции. Во время занятий со мной он был терпелив и всячески поощрял меня.
30
Цыси (1835—1908) — китайская императрица, трижды была регентом: в 1861—1873, в 1875—1889 и в 1898—1908 гг., самодержавно управляя Цинской империей.