И она медленно проговорила:
– Если вы мне расскажете о ваших похождениях, я расскажу о своих.
– Ради бога, не смейтесь надо мной. За эти несколько часов я пережил адские муки.
Это было видно по его лицу, и она сочувственно сказала:
– Я говорила, что вы споткнетесь, Алек. Зачем вы настаивали, чтобы я подала в суд? Вышло по-вашему! А теперь вы недовольны.
– Так это правда?
– Да. И что же?
Он застонал и попятился до самой стены, словно боялся остаться без опоры.
– Кто он?
– О нет! Этого я вам не скажу. А сколько у вас было любовных интриг?
Он будто и не слышал. Ну конечно! Он знал, что она его не любит, а такие вещи важны, только когда любишь! Ну что ж, нужно принять его мучения как дань!
– Со мной вы разделались, – сказала она хмуро, села и закурила папиросу.
Сцена! Как противно! И почему он не уходит? Почему стоит, словно глухонемой? Лучше бы он бесновался.
– Кто он? Тот американец?
Она невольно засмеялась.
– О нет! Бедный мальчик!
– Сколько времени это продолжалось?
– Около года.
– О боже! – Он бросился к двери.
Хоть бы уж открыл ее, хоть бы ушел! Но как можно так сильно чувствовать! Стоит у двери, лицо чуть ли не безумное. Мещанские страсти!
А потом он и правда открыл дверь и ушел.
Она растянулась на диване; не усталость охватила ее, не отчаяние, а скорее безразличие ко всему на свете. Как глупо, как старо! Почему он не свободный, не гибкий, как она, почему не может принять жизнь просто? Страсти, предрассудки, принципы, жалость – старомодно, как тесные платья, которые надевали на нее в детстве. Ну что же – скатертью дорожка! Подумать только – жить под одной крышей, спать в одной постели с человеком до того примитивным, что он способен свихнуться от ревности, с человеком, который принимает жизнь до того всерьез, что сам этого не сознает. Жизнь – папироса: выкуришь ее – и бросишь; или танец – длится, пока не кончилась музыка. Танцуем дальше!.. Да, но теперь нельзя позволить ему платить ее кредиторам, даже если он захочет. Раньше она могла бы заплатить ему своим телом, а теперь нет. Ах, если бы кто-нибудь умер и оставил ей наследство! И она лежала неподвижно, прислушиваясь к уличному шуму: такси заворачивали за угол, собака лаяла на почтальона, хромой демобилизованный солдат пиликал по обыкновению на скрипке. Бедняга ждет от нее шиллинга! Нужно встать и бросить ему. Она подошла к окну, выходившему на улицу, и вдруг отшатнулась. У подъезда стоял Фрэнсис Уилмот. Как, еще одна сцена? Это уж слишком! Вот и звонок! Некогда сказать, что ее «нет дома». Что ж, пусть слетаются на ее прошлое, как пчелы на мед.
– Мистер Фрэнсис Уилмот.
Он стоял в дверях. Почти не изменился, только похудел немного.
– Ну, Фрэнсис, – сказала она, – я думала, что вы покончили с этой глупой историей.
Фрэнсис Уилмот подошел и, не улыбаясь, взял ее руку.
– Завтра я уезжаю.
Уезжает! Ну, с этим она могла примириться. Сейчас он ей казался самым заурядным молодым человеком, бледным, темноволосым, слабым.
– Я прочел вечерние газеты и подумал, что, быть может, вы хотите меня видеть?
Что он, смеется над ней? Нет, лицо его было серьезно, в голосе не было горечи; и хоть он пристально смотрел на нее – решить, осталось ли у него к ней какое-нибудь чувство, она не могла.
– Вы считаете, что я перед вами в долгу? Я знаю, что нехорошо с вами поступила.
Он посмотрел на нее так, словно она его ударила.
– Ради бога, Фрэнсис, не говорите, что вы пришли из рыцарских побуждений. Это было бы слишком забавно.
– Я не совсем понимаю… Я думал, что, быть может, вы не хотели ответить на этот вопрос о любовной интриге… из-за меня.
Марджори Феррар истерически захохотала.
– Из-за вас! Нет-нет, дорогой мой!
Фрэнсис Уилмот отошел к двери и поклонился.
– Мне не следовало приходить.
Внезапно ее опять потянуло к этому необычному человеку, к его мягкости, его темным глазам.
– Во всяком случае, теперь я опять свободна, Фрэнсис.
Бесконечно тянулись секунды, потом он снова поклонился. Это был отказ.
– Ну так уходите, – сказала она. – Уходите скорей! Я сыта по горло!
И она повернулась к нему спиной.
Когда она оглянулась, его уже не было, и это удивило ее. Он был новой разновидностью – или старой, как ископаемые! Он не знал элементарных основ жизни, был старомоден а faire rire[30]. И, снова растянувшись на диване, она задумалась. Нет, они ее не запугали. Завтра раут у Бэллы Мэгюсси, чествуют какого-то идиота. Все там будут, и она тоже.