– Кита мы записали в Уинчестер. Ты веришь в классическое образование, Джон? Или считаешь, что эти школы устарели?
– Именно. И это неплохо.
– То есть?
– Туда бы я и отдал своего сына.
– Понимаю, – сказала Флер. – Знаешь, Джон, ты и правда изменился. По-моему, шесть лет назад ты бы этого не сказал.
– Возможно. Живя вдали от Англии, начинаешь верить в искусственные преграды. Нельзя давать идеям носиться в пустом пространстве. В Англии их сдерживают, в этом и есть ее прелесть.
– До идей мне нет дела, – сказала Флер, – но глупость я не люблю. Классические школы…
– Да нет же, уверяю тебя. Кой-какие свойства они, конечно, губят, но это к лучшему.
Флер наклонилась вперед и сказала лукаво:
– Ты, кажется, стал моралистом, мой милый?
Джон сердито ответил:
– Да нет, ничего особенного!
– Помнишь нашу прогулку вдоль реки?
– Я уже говорил тебе, что помню все.
Флер едва не прижала руку к сердцу: так оно вдруг подскочило.
– Мы чуть не поссорились тогда, потому что я сказала, что ненавижу людей за их тупую жестокость и желаю им свариться в собственном соку.
– Да, а я сказал, что мне жаль их. Ну и что же?
– Сдерживать себя глупо, – сказала Флер и сейчас же добавила: – Потому я и против классических школ. Там сдержанности учат.
– В светской жизни она может пригодиться, Флер. – И в глазах его мелькнула веселая искорка.
Флер прикусила губу. Ну ничего! Но она заставит его пожалеть об этих словах, и его раскаяние даст ей в руки хороший козырь.
– Я отлично знаю, что я выскочка, – сказала она, – меня во всеуслышание так назвали.
– Что?
– Ну да; был даже процесс по этому поводу.
– Кто посмел?..
– О, дорогой мой, это дела давно минувшие. Но ты же не мог не знать – Фрэнсис Уилмот, наверно…
Джон в ужасе отшатнулся:
– Флер, не могла же ты подумать, что я…
– Ну конечно. Почему бы нет?
И правда, козырь! Джон схватил ее за руку:
– Флер, скажи, что ты не думаешь, будто я нарочно…
Флер пожала плечами:
– Мой милый, ты слишком долго жил среди дикарей. Мы тут каждый день колем друг друга насмерть, и хоть бы что.
Он выпустил ее руку, и она взглянула на него из-под опущенных век.
– Я пошутила, Джон. Дикарей иногда не вредно подразнить. Parlons d’autre chose[44]. Присмотрел ты себе место, где хозяйничать?
– Почти.
– Где?
– Около четырех миль от Уонсдона, на южной стороне холмов, ферма Грин-Хилл. Есть фрукты – несколько теплиц – и клочок пахотной земли.
– Так это, должно быть, недалеко оттуда, куда я повезу Кита, – на море, и только в пяти милях от Уонсдона. Нет, Джон, не пугайся. Мы пробудем там не больше трех недель.
– Пугаться? Напротив, я очень рад. Мы к тебе приедем. На Гудвудских скачках мы все равно встретимся.
– Я все думала… – Флер замолчала и украдкой взглянула на него. – Ведь можем мы быть просто друзьями, правда?
Не поднимая головы, Джон ответил:
– Надеюсь.
Прояснись его лицо, прозвучи его голос искренне – как по-иному, насколько спокойнее билось бы ее сердце!
– Значит, все в порядке, – сказала она тихо. – Я с самого Аскота хотела сказать тебе это. Так оно и есть, так и будет; что-либо другое было бы глупо, правда? Век романтики миновал.
– Гм!
– Что ты хочешь выразить этим малоприятным звуком?
– Я считаю совершенно лишним рассуждать о том, что один век такой, другой – этакий. Человеческие чувства все равно не меняются.
– Ты в этом уверен? Такая жизнь, какую ведем мы, влияет на них. Ничто в мире не стоит дороже одной-двух пролитых слез, Джон. Это мне теперь ясно. Но я и забыла – ты ненавидишь цинизм. Расскажи мне про Энн. Ей еще не разонравилась Англия?
– Напротив. Она, видишь ли, чистая южанка, а юг еще не стал современным, то есть, во всяком случае, в какой-то своей части. Больше всего ей нравится здесь трава, птицы и деревни. Она совсем не скучает по родине. И конечно, увлечена верховой ездой.
– И английский язык она, вероятно, быстро усваивает?
В ответ на его удивленный взгляд лицо ее приняло самое невинное выражение.
– Мне хотелось бы, чтобы ты полюбила ее, – сказал он серьезно.
– О, так, без сомнения, и будет, когда я узнаю ее поближе.
Но в сердце ее поднялась волна жгучего презрения. Что она такое, по его мнению? Полюбить ее! Женщину, которую он обнимает, которая будет матерью его детей. Полюбить! И она заговорила о красотах Бокс-Хилла. Весь остаток пути до Пулборо, где Джон вышел, она была осторожна, как кошка, говорила легким дружеским тоном, глядела ясными, невинными глазами и почти не дрогнула, прощаясь: