– Компромисс – это сущность всяких разумных отношений и между отдельными людьми, и между странами. Нельзя чуть ли не каждый год заново портить себе жизнь.
– Это так по-английски! – пробормотала Аннет. – Мы ведь никогда не знаем, что вы, англичане, будете делать. Вы всегда ждете, откуда подует ветер.
Сомс, как ни глубоко сочувствовал такой характеристике, во всякое другое время обязательно стал бы возражать: неудобно признаться в собственном непостоянстве. Но марка падала, как кирпичи с воза, и он был раздражен до последнего предела.
– А почему бы нам и не выжидать? Зачем бросаться в авантюры, из которых потом не выберешься? Я не желаю спорить. Французы и англичане никогда не ладили между собой и никогда не поладят.
Аннет встала.
– Ты прав, мой друг. Entente, mais pas cordiale[8]. Что ты сегодня делаешь?
– Еду в город, – хмуро ответил Сомс. – Ваше драгоценное правительство напортачило во всех делах так, что дальше некуда.
– Ты будешь там ночевать?
– Не знаю.
– Ну прощай! Всего доброго! – И она вышла из-за стола.
Сомс угрюмо задумался над хлебом с вареньем – падение марки не шло у него из ума – и был рад, когда изящная фигура Аннет скрылась с глаз: сейчас ему было не до французских фокусов. Ему страшно хотелось сказать кому-нибудь: «Я же вам говорил!» – но надо подождать, пока найдется кому.
Прекрасный день, совсем теплый. И, захватив зонтик, чтобы предотвратить дождь, Сомс отправился на станцию.
В вагоне все говорили о Руре. Сомс терпеть не мог разговаривать с незнакомыми и слушал, прикрывшись газетой. Настроение в публике было до странности похоже на его собственное. Поскольку события причиняли неприятности гуннам – их одобряли; поскольку они причиняли неприятности английской торговле – их осуждали, а так как в данный момент любовь к английской торговле была сильнее ненависти к гуннам, события получили совсем отрицательную оценку. Замечание какого-то франкофила насчет того, что французы правы, ограждая себя любой ценой, было принято весьма холодно. В Мейденхеде в вагон вошел новый пассажир, и Сомс сразу понял, что сейчас начнется беспокойство. У пассажира были седые волосы, румяное лицо, живые глаза и подвижные брови, и через пять минут он уже спрашивал всех бодрым голосом, слышали ли они о Лиге наций. Первое впечатление Сомса подтвердилось, и он выглянул из-за газеты. Ну ясно, сейчас этот тип оседлает своего конька! Вот, пошел! Суть нe в том, объявил новый пассажир, получит ли Германия тумака, Англия – монету, а французы – утешение, а в том, получит ли весь мир спокойную и мирную жизнь. Сомс опустил газету. Если действительно хочешь мира, продолжал пассажир, надо забыть свои личные интересы и думать об интересах всего людского коллектива. Благо всех есть благо каждого. Сомс сразу почуял ошибку. Может быть, и так, но благо одного не всегда будет благом для всех. Он почувствовал, что если не сдержится, то возразит этому человеку. Человек этот чужой, из споров вообще ничего хорошего не выходит, но, к несчастью, его молчание среди общих споров о том, что от Лиги наций толку не дождешься, показалось оратору сочувственным, и этот тип непрестанно подмигивал ему. Спрятаться за газетой было бы слишком подчеркнуто, и положение Сомса становилось все более ложным, пока поезд не остановился у Паддингтонского вокзала. Он поспешил к такси. Голос за его спиной проговорил:
– Безнадежная публика, сэр, правда? Рад, что хоть вы со мной согласились.
– Конечно, – буркнул Сомс. – Такси!
– Если только Лига наций не будет функционировать, мы все провалимся в преисподнюю.
Сомс повернул ручку дверцы и повторил:
– Конечно. Полтри, – бросил он шоферу, садясь. – Его не поймаешь – этот человек определенно смутьян.
В такси он понял, насколько расстроен. Он сказал шоферу: «Полтри» – адрес, который контора «Форсайт, Бастард и Форсайт» переменила двадцать два года назад, когда, слившись с конторой «Кэткот, Холидей и Кингсон», стала называться «Кэткот, Кингсон и Форсайт». Исправив ошибку, он опустил голову в мрачном раздумье. Падение марки! Теперь все понимают, в чем дело, но если ОГС перестанет выплачивать дивиденды – можно ли тогда надеяться, что пайщики будут считать виновниками французов, а не директоров? Сомнительно! Директора должны были все предвидеть. Впрочем, в этом можно обвинять всех директоров, кроме него: он лично никогда бы не взялся за иностранные дела. Если бы он только мог с кем-нибудь поговорить обо всем! Но старый Грэдмен не поймет его соображений. И, приехав в контору, он с некоторым раздражением посмотрел на старика, неизменно сидящего на своем стуле-вертушке.