Ш о ф е р. …Как закричит в рупор: «Сдавайтесь! Вы окружены! У вас нет выбора!» А они в ответ: «Уведите солдат с территории фабрики, иначе мы расстреляем заложника»… (Мэриешу.) И в это время товарищ полковник…
О л а р и у. Я тогда был капитаном…
Ш о ф е р. …товарищ полковник, в одной рубашке… пополз по крыше. Я закрыл глаза… По крыше он добрался до старой пожарной лестницы. Все замерли. Только огонь потрескивал — горела фабрика. И вдруг выстрел… Потом шквал ответного огня, и снова одиночный выстрел.
О л а р и у. У меня был парабеллум с точным прицелом.
Ш о ф е р (захвачен воспоминаниями). И… тишина… Могильная. Дверь открылась, и первым спиной к нам вышел товарищ полковник. Потом они с поднятыми руками.
О л а р и у. Мне просто повезло: я работал на этой фабрике и знал ее как свои пять пальцев.
Ш о ф е р. Ну уж повезло. Вы стреляли как бог. Не разучились?
О л а р и у. Не пробовал.
Ш о ф е р. Ну парабеллум хоть сохранили?
О л а р и у (тихо). Сохранил.
Ш о ф е р. Обидно было его сдавать. Память все-таки… Я ясно вижу, словно это было вчера: двадцать четвертого августа сорок четвертого года немецкий полковник протягивает вам парабеллум: «Bitte schön, bitte…»[13] (Мэриешу.) Тебе этого не понять!
М э р и е ш. Где уж? Наверно, это тебя кулаки и легионеры{87} засыпали по горло кукурузой, когда ты пришел за госпоставками? Или тебя запирали в погребе? Тебе строили виселицу прямо напротив церкви? Да если бы не подоспел господин Олариу с войсками Госбезопасности, не есть мне больше хлеба с солью… А Петре — брательника — Баничу забрал, тело его я нашел в лесу спустя два месяца. Над ним надругались и глаза выкололи… Где уж мне понять?! А что стало с Баничу, господин… товарищ Олариу?
О л а р и у. Мы его ликвидировали в пятьдесят втором… (И неожиданно резко.) Может, мы наконец цветы польем?
В холле. С т о я н сидит в кресле, закрыв глаза, и что-то мурлычет себе под нос. Звонок в дверь. Вздрогнул и с неожиданной для его возраста легкостью бросился к двери, открыл. В дверях — высокий человек в очках, с непокорной седой шевелюрой. Элегантен, хотя одет по-спортивному: толстый свитер, вельветовые брюки, мягкие ботинки. В руках кошелка с бутылками. Это П е т р е с к у. Молча смотрят друг на друга.
П е т р е с к у. Вино надо поставить в холодильник…
Стоян берет бутылки, не знает, что с ними делать, но это его нисколько не смущает. Ставит их на столик.
Ты коньяк пьешь?
С т о я н. Иногда. Украдкой.
П е т р е с к у (держит бутылку коньяка). А где рюмки?
С т о я н. Надеюсь, там же, где всегда.
П е т р е с к у (открывает буфет, берет два пузатых бокала и по-холостяцки тщательно рассматривает их на свет). Да-а-а.
С т о я н. Садись! (Поспешно.) Давай посидим.
Садятся. Стоян умело открывает бутылку, наполняет бокалы, свой берет в ладонь, чтобы согреть. Не пьет. Петреску выпивает залпом, наливает еще и снова выпивает.
(Мягко.) Куда торопишься? Коньяк надо пить медленно, очень медленно.
П е т р е с к у (напряженно смотрит ему в глаза). Павел, ты знаешь… Допросы, которые длились много дней и ночей, муки моральные и физические, ощущение ужасной несправедливости не причинили мне столько страданий, сколько мысль о том, что ты мог поверить, будто я способен предать Родину.
С т о я н (совсем тихо, едва слышно). Откуда ты взял, что я поверил?
П е т р е с к у (кричит). Тогда как же ты мог?..
Долгая пауза.
С т о я н (пристально на него смотрит). Зачем ты пришел?
П е т р е с к у. Не знаю… Может… чтобы мы вместе попробовали забыть обо всем.
С т о я н (взрываясь). Я ничего не желаю забывать! Понял? Ничего!
П е т р е с к у. Тогда я не знаю, о чем нам говорить.
С т о я н (улыбаясь). О чем-нибудь приятном.
П е т р е с к у. Ну что ж! Хорошего у нас в жизни было немало.
Во дворе. О л а р и у сидит на скамейке, уставясь в пустоту. М э р и е ш возится в саду. Подходит ш о ф е р с загадочным видом.
Ш о ф е р. Он вернулся пешком. Бог знает, где он бросил машину. И знаете, кто у него? (Выжидает, чтобы эффект был полным.)
О л а р и у (с беспокойством). Говори, чего душу тянешь?!