О л а р и у. Боюсь, что нет. Это не упрек. Я пытаюсь найти объяснение. Единственно возможное… Ты состоишь в партии и одновременно…
П е т р е с к у. Уже не состою.
О л а р и у. …и одновременно оцениваешь ее действия со стороны. Трезво. Повторяю: это не упрек. Констатация. Ты вполне мог бы занять определенное положение и при капитализме. Где бы ты ни оказался. Во Франции. В Америке.
П е т р е с к у. А почему ты считаешь, что я хочу занять какое-то положение? Почему не можешь понять, что у меня одно желание — сделать что-нибудь нужное, необходимое для моего народа.
О л а р и у. Видишь, опять то же самое. Я и народ. Я и партия. Я и революция. Когда мне было пять лет, я рылся в мусорных ящиках. Отец умер, мать… Мастер, у которого я работал, приставал ко мне со всякими гнусностями… Я ему врезал так, что у него из ушей кровь пошла. Меня упрятали в тюрьму. А я об одном только мечтал — выйти и всадить в него нож. Ему повезло: нож лишь скользнул по серебряной табакерке, которую он носил в кармане. Снова тюрьма. Кем я мог стать? Вором или убийцей… (Глаза его сияют.) А партия сделала из меня человека… С тех пор я готов свернуть голову любому, кто посмеет посягнуть на мою партию. Вот в чем разница между мной и тобой.
П е т р е с к у (очень грустно). Сила коммунистической партии в том, что она опирается на разум, на понимание сложного механизма окружающего мира…
О л а р и у. Это ты так считаешь. Как-то ты назвал меня фанатиком. Да, я фанатик и горжусь этим. Мой долг — очистить от мусора человечество и историю. Мне бы твой дешевенький гуманизм и… рационализм, и я, наверное, спятил бы… Нет, Петре, все гораздо проще. Зло надо выжечь из нашего общества каленым железом.
П е т р е с к у. И меня ты считаешь мусором, который необходимо сжечь?
О л а р и у. Объективно говоря — если воспользоваться твоим любимым словечком, — ты вел себя как самый злостный враг. Вот и пожинаешь плоды… (Неожиданно жестко.) И с такими, как ты, меч революции не должен церемониться. С теми, кто, прикрываясь прошлым, сеет зерно сомнений…
П е т р е с к у (улыбается). Любимое выражение Маркса: «De omnibus dubitandum»[14].
О л а р и у. С остальными все обстоит проще. Они открыто борются за свои классовые идеалы. Не прикрываясь нашими лозунгами! И еще я тебе скажу… Этих бандитов, которых я уничтожил без всякой жалости, я могу… понять… ну, скажем, с чисто спортивной точки зрения. Но тебя?! Тебя, который сидит между двух стульев…
П е т р е с к у (грустно). «Но да будет слово ваше: «да, да», «нет, нет»; а что сверх этого — то от лукавого»{97}.
О л а р и у. Это еще что такое?
П е т р е с к у. Евангелие.
О л а р и у (удивленно). Евангелие? Ну и что? Так оно и есть! (Пауза, потом с братской доверчивостью.) Петре, вот для тебя и наступила минута, когда ты должен выбрать между «да, да» и «нет, нет». Попробуй — как ты любишь говорить — «остаться верен самому себе». Видишь, я помню…
П е т р е с к у. Это значит, я должен признаться в поступках, которых не совершал?
О л а р и у. Это значит, ты должен признать наше толкование своих поступков. Пусть оно в чем-то упрощенное, в чем-то преувеличенное.
П е т р е с к у. Но зачем? Зачем это нужно, Василе? Кому пойдет на пользу?
О л а р и у (вытаскивает из портфеля кипу бумаг). Вот прочти эти заметки за последнюю неделю. Ты стал знаменем всех отступников, скептиков, всех, кто издевается над нами, кто не желает понять, что только строительство крупных промышленных сооружений поможет нам покончить с отсталостью… Доказать партии, что ты остался тем же Петре Петреску, который решительно сказал «нет!» отсталости и эксплуатации, ты можешь сейчас, только сказав «да!», чего бы это тебе ни стоило! Ты поможешь нам нейтрализовать тех, кто использует твои замечания, пусть даже частично справедливые, для саботажа… Петре, я взываю к твоему сознанию. (Проникновенно.) Докажи, что ты остался коммунистом!
Петреску весь ушел в себя, закрыл лицо руками. Плечи его непроизвольно вздрагивают. Олариу подходит к нему и обнимает раненой рукой.
П е т р е с к у. И… что же я должен сделать?
О л а р и у. Здесь вопросы и ответы. Подпиши.
П е т р е с к у (поднимает на него глаза, полные слез). Хорошо… (долгая пауза) товарищ…
В луче прожектора остается только Петреску.
В темноте звучит голос Олариу.