Кристина почти вынуждена смочить губы.
Где целовала ты стакан? (Пьет, потом декламирует.)
(Клаудии.) Правильно? (Пауза. Шутливо.) Гм! Заметьте, не умираю. Театр! Театр! (Подходит к столу, на котором лежат газеты.) Что еще пишут в газетах? Сегодня у нас пятнадцатое. (Разворачивает газету.)
В течение всей этой сцены Клаудия наблюдает за ним с любопытством, Кристина же — с недоумением.
К р и с т и н а (хватается за вопрос Влада, который ей напомнил о чем-то). Ой, который час? В двенадцать должны передавать по радио письмо маэстро. (Спешит в холл к радио, которого не видно.)
В л а д. Какая непоправимая утрата!
К л а у д и я (с горькой иронией). Какая спокойная и безоблачная атмосфера царит в этом доме!
В л а д (ворчит, уткнув нос в газету). Не правда ли? (С пафосом.) Под солнцем человеколюбивых идей здесь зреют обильные и грузные плоды. (Кивает головой в сторону холла, откуда раздается голос Маноле Круду, транслируемый по радио.) Слушайте.
Г о л о с М а н о л е. «…между миром и разрушением. Я горжусь тем, что могу откровенно заявить, что являюсь деятелем искусства своей страны, идущим по ее нынешнему пути. Я протягиваю вам братскую руку, ибо искусство всегда было и есть знамением могущества человека, противостоящего хаосу и смерти».
Г о л о с д и к т о р а. Мы передавали открытое письмо скульптора Маноле Круду, адресованное художникам всего мира.
К р и с т и н а выключает радиоприемник и появляется на пороге холла.
В л а д (Клаудии). Поглядите на нее, она взволнована! (Кристине.) Поняла и прониклась?
К р и с т и н а. Где умом не понимаю, понимаю сердцем. Все было очень ясно.
В л а д. Ничто не ясно, барышня. Ясность — обман человека. И наш старик — большой жулик. (Уходит.)
К р и с т и н а. Госпожа Клаудия… вы про него думали, когда говорили о той пьесе, где молодая девушка полюбила одного…
К л а у д и я (поражена). О Владе?
К р и с т и н а. Так я и предполагала.
К л а у д и я. Нет. Я имела в виду человека, у которого талант и возраст Мана, к примеру.
К р и с т и н а. Маэстро?
К л а у д и я. Ну да. Что скажешь?
К р и с т и н а. Хорошо, но ведь маэстро не такой, как все остальные. Как вы можете думать о… Он — гений, почти бог…
К л а у д и я (нетерпеливо, вставая). Бог, у которого больное сердце и радикулит и которому пятьдесят восемь лет. (Направляется в холл.)
На пороге ей встречается М а н о л е.
М а н о л е (примирительно). Клаудия, если ты не передумала, мы можем пройтись…
К л а у д и я. Нет настроения. К тому же… (Оборвав на полуслове, прислушивается к шуму автомобиля.) Кто это приехал?
Проходит минута ожидания, потом с чемоданом в руке появляется Т о м а. Это великолепный молодой парень, блондин, атлетически сложен.
К р и с т и н а (радостно взвизгнув). Тома! (Бросается к нему.)
Т о м а (пожимает ей руки, вглядывается в нее). Ты, Кристи? (И легко, как ребенка, подхватывает ее на руки, громко целует в обе щеки.)
К р и с т и н а. А мы раньше субботы тебя не ждали.
Т о м а. А я смог приехать пораньше. (Оборачивается к Клаудии.) Целую руку.
К л а у д и я (радостно). Со счастливым возвращением, Тома.
Т о м а (уже перед Маноле. С открытой и пленительной улыбкой протягивает ему руку). Папа!
М а н о л е (скрывая волнение). Поглядите, какой у меня великолепный парень! Ты не хочешь обнять отца? (Обнимает его, потом опять вглядывается, восхищаясь.) Кажется, ты самое удачное из всех моих творений. (Хохочет и берет его за руку.) Как хорошо, что ты приехал, мальчик!
Гаснет свет.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Ночь. На садовой скамейке беседуют М а н о л е и Д о м н и к а.
Д о м н и к а. На той неделе ты вовсе не приходил.
М а н о л е. Нет, не приходил. И больше не приду.
Д о м н и к а. Видать, совсем гонишь меня с глаз долой? Я думала, хоть ночью нет-нет да повидаю тебя.