— Пустое все! — машет рукой Яро.
— Как — пустое? Она звала меня! — объясняет Цабадаиха.
— Катерина тебя расстроила, но все это ерунда против того, что случилось со мной. Садовник Димко умер. Свалило его мое письмо. Даже конверта не открыл… Забыл я, что у него слабое сердце. Убил я его, пани Цабадаёва.
— Старый Димко? — заливается слезами вдова. — Дай бог, чтобы земля наша на нем легким пухом лежала, сколько ж он ее перемотыжил, бедняга. Кому ж теперь мне рассаду продать? Так это по нему звонили — бесперечь звонят, каждый день кого-нибудь бог прибирает, куда столько гробов поместится? Народ с лучших гибнет, полову сам черт не возьмет. Лучше вас всех он был, на вас работал. А вы его ни в грош не ставили, пусть, мол, старый дурак надрывается! Ту лошадь бьют, которая тянет, чтоб еще больше тянула.
— Убил я его, — твердит свое Яро.
— Тот, что сверху, завсегда низшего долу гнет. Ты ставил себя выше его — порадую, мол, беднягу. Что я тебе говорила?
— Ты права была, чужой не утешит.
— Близится конец света, потому как мужчин от баб не отличишь, кому не лень, в чужие семьи суются, будто они ихние.
— Скажи мне, считаешь ли ты меня убийцей? — решается спросить Яро.
— У тебя был добрый умысел, Яро, хотя только его редко хватает. А убийца тот, у кого злой умысел, — грустно улыбается понятливая вдова.
— У него была легкая смерть, ей-богу, радовался письму. — У Яро легчает на душе, и он смелеет: — Пани Цабадаёва, иди за меня замуж!
Цабадаёва вздрагивает.
— Что ты сказал?
— Ты же хорошо слышала.
— И ты повторишь это?
— Если надо будет…
— Думала я про это, Яро. Но тогда не дождалась, и слава богу. Не знала бы, что и ответить.
— А теперь знаешь?
— Не пойду за тебя. Воротимся назад с нашей коротенькой дорожки!
Яро садится, молчит.
— Почему?
— Ради других. Не ты первый, кто приходил сюда покалякать. Перед тобой сватал меня Вайсабел. Тогда еще десять крон стибрил, — улыбается вдова воспоминанию.
Яро молчит, шмыгает носом.
— Не плачь, будем как прежде. Жил бы ты здесь, не посмел бы Тибор Бергер из-за забора меня подкалывать, ни Янко Требатицкий подкатываться: «Вы такая рассудительная женщина…» — смеется вдова и тут же серьезнеет. — Только насчет тебя я все сомневалась.
Яро молчит, трет подбородком запястье.
Цабадаёва гладит его по редким волосам.
— Тебя больше всех рада видеть, поверь мне. И хоть нынче говорю — нет, кто знает, может, оно и изменится. Но и так ладно, как есть.
— С другой стороны, — Яро отваживается на самоиронию, — я и впрямь не такой уж ухо-парень. Для свата я староват, для смотрака-жениха и подавно. Наконец, брак в пожилом возрасте наталкивается на препоны мелких привычек, на осмеяние со стороны окружающих и протест обоих семейств, которые дружно ощущают опасность, нависшую над имуществом. Итак, отрекаюсь от своей теперешней юношеской мечты, пойду в мир, чтобы набраться опыта, и возвращусь таким зрелым женихом, что сердце твое подпрыгнет от радости. К тому же надеюсь, что эксцессы созревания благополучно переживу.
— Пустобрех экий! — улыбается беззубая Цабадаёва, хватается за рот и тут же надевает «третьи» зубы. Улыбка в них краше.
— Ну, Яро, где ж ты ногу повредил?
— Ох, спорт! — наворачивает Яро. — Комплекс движений, которые, черт знает почему, считаются прекрасными, полезными и даже мужественными, тогда как им присуще единственное неоспоримое свойство — изнурительность; различные народы избрали для себя различные устраивающие их виды спорта, но красота каждого комплекса движений должна была бы стать национальной гордостью; вот почему вчера вечером мы с Лоло основывали словацкий национальный спорт — отведение рук за голову. Я отважился еще на большее и скрестил ноги в воздухе, чтобы приблизиться к лесным разбойникам[64], что прыгают через огонь, и хлопнулся.
— Ты что завираешь? Чувствую, что врешь! Фальшивый голос у тебя.
— И по телевизору это угадываешь?
— Нет, не угадываю, потому что тех не знаю. И врать можно только в простых вещах — да или нет. Лоло-то ведь ушел! А Димко уже мертвый лежал, вишь, как заврался! А почему не попросил уксусу в процедурной?
— Чтоб Игор Битман меня не поймал. А дело было так — мальчишки ходят смотреть, как Иоланка вечером купается. И однажды, то бишь вчера, один старый чурбан присоединился к ним. Подсадили они его за одну крону на грушу, и узрел он, как девица в костюме Евы напускает в ванну воду. Он устремился к этому чуду, и ветка надломилась под ним.