Но война закончилась в Молчанах совсем не так, как рисовалось Калкбреннеру.
Адам Митух, брат инженера Митуха, поспешно натянув темно-синие брюки, темно-синюю рубашку, старый коричневый пиджак и шапку, схватил старое зимнее пальто и попоны, выбежал из дома и бросился в конюшню, а в доме началось движение. Адам запряг лошадей в повозку, прошел садом, подрубил топором новую ограду и повалил ее, потом дорогой в глубокой выемке вдоль Петровой Залежи бесшумно, потихоньку выехал за околицу.
Дорога, местами подсохшая, но кое-где раскисшая после недавних дождей, скрадывала грохотанье повозки. Лишь по звяканью петель и звеньев на бороне можно было догадаться, что по полю движется телега.
Время от времени Адам то ногой, то рукой, то кнутовищем проверял, все ли взял. Все было на месте. Борона — ее можно пустить в ход и по невспаханному, если лихо придется, в суме полкаравая хлеба и кусок сала, для коней в телегу брошено клеверного сена, сечки и овса, жестяное ведро для воды и попоны. Под левой ногой топор.
В это раннее апрельское утро молчанцев мучил холод и страх. Люди украдкой бегали из дома в дом, шептались, и не успел Адам выехать, как вся деревня была в курсе последних слухов.
— Русские вот-вот будут здесь!
— Их танки уже в Млынской, Боровцах, Адамовцах!
— Господи боже!
— Пушки бьют по нашим землям! Немцы собираются удирать!
— Надо коней и телеги уводить в поле, там спрятать, а то немцы все заберут! Ни одной подводы не оставят. Далеко ли они уйдут на своих облезлых клячах да на трех легковушках?
— Конечно, и мужиков, и скотину заберут! Немцам деваться некуда, они все порушат, мужиков и коней постреляют. Чтоб русским ничего не досталось!
— Боже мой, боже мой!
— Закопать бы что из добра…
— Ох, господи, да ведь некогда!..
Кто мог, тайком уходил из Молчан в поле.
Недалеко от опустевшей шталевской виллы, где по-прежнему горел оставленный Гизелой Габоровой свет, в новом здании школы размещалась немецкая комендатура.
Обер-лейтенант Шримм стоял за учительским столом на возвышении, когда-то натертом до блеска, а теперь затоптанном сапогами и солдатскими ботинками. Высокого роста, он очень прямо держал свою большую голову с черными густыми, гладко зачесанными волосами под новенькой пилоткой. На столе перед ним лежала военная карта молчанских окрестностей, разные бумаги и списки владельцев упряжек.
— Старосту ко мне! — рявкнул он двум дежурным солдатам. — Немедленно!
Погасло электричество.
Солдаты зажгли свечи.
Шримм взглянул на часы на левом запястье. Время близилось к четырем.
Солдаты привели старосту Штефана Шимко, но из того, что кричал ему Шримм, насмерть перепуганный Шимко не понял ни слова. Шримм сел и стукнул кулаком по столу, так что гул передался от стола половицам, а когда оборвался отчаянный крик Шримма, заговорил низкорослый, тощий и сутулый солдатик (веки у него были намазаны белой мазью); по его словам, Калкбреннер знает в Молчанах какого-то инженера, владеющего немецким языком.
— Что? — оторопел Шримм. — Что за инженер? Что он здесь делает?
— Не знаю, герр обер-лейтенант, — ответил солдатик, — только Калкбреннер говорил…
— Где он живет? — перебил Шримм. Им овладела злость на Гизелу Габорову. Она с самого начала отказалась быть переводчицей в его сношениях со старостой и местным населением, отчего и контакты между гарнизоном и Молчанами свелись только к добыванию соломы да сена для лошадей. Стерва! Сколько дел он проморгал из-за нее! Из-за нее же не удастся уничтожить мост, заблокировать дорогу из Рачан. — Где живет этот инженер?
— Это инженер Митух, — угодливо подсказал сам не свой от страха староста Шимко, желавший быть полезным Шримму. — Он живет там…
— Was? — тихо переспросил обер-лейтенант Шримм. — Ingenieur Midach?[3]
— Гут, — ответил Шимко, — Митух, гут. Он самый!
— Привести его! — приказал Шримм солдатам. — Инженера Митуха ко мне!
У Митухов с той минуты, как Адам с лошадьми и подводой ушел через сад в поля, воцарилась напряженная тишина. Адамова жена Бета молча обходила деверя, но, когда он вернулся из конюшни после разговора с Калкбреннером и принялся шнуровать ботинки, она остановилась у него за спиной. Стояла и смотрела на его широкую спину.
— Зачем ты послал Адама в поле? — тихо спросила она. — С ума сошел?
— Чтобы его немцы не забрали и не оставили вас без подводы и лошадей.
— А если его убьют? Поля уже под обстрелом.
— Не бойся, Бетка, ничего не бойся! Пушки туда не достают. Ничего с Адамом не случится. Я помогу тебе с детьми. Для того и остался. И мать нельзя тут бросить.