Время ускорило свой ход.
Шримм сказал: «Оставайтесь здесь!», ничего не делал, все еще ждал Гизелу.
Тучи на небе разошлись, в Молчаны пришло великолепное утро. Небо чистое, воздух прохладный, на деревьях и полях нежная, светлая зелень. Высоко в небе, почти в зените, распустились легкие, перистые лепестки облаков, расчесанные гигантским гребнем. Снизу лепестки окрасились огненным светом восходящего солнца. Воздух свеж и душист.
Адам Митух потихоньку доехал до Пустой Рощи — длинной полосы дубравы вдоль границы молчанских угодий.
По одну сторону Пустой Рощи раскинулись молчанские земли, по другую — двух соседних деревень, рачанские и чермансколеготские.
Адам остановил повозку у ручья, бросил лошадям охапку клевера, себе взял кусок хлеба с салом и пошел взглянуть, что делается на рачанской и чермансколеготской стороне.
Шпалы на железнодорожных путях уже не трещали.
Он смотрел на дорогу между Рачанами и Черманской Леготой, на дорогу в Ракитовцы. Обе пустынны и безлюдны, на обеих никаких признаков жизни. Издали то там, то сям слышались пулеметные и автоматные очереди, винтовочные выстрелы. Вдруг на дороге в Ракитовцы показалось пять танков.
— Эге, швабам уже не уйти из Молчан, — вслух сказал Адам, — сдадутся как пить дать. — В этот момент прямо над его головой просвистела пуля и отсекла ветку с дуба. Он пошел обратно к лошадям. И тут же, не выпуская из рук хлеб, сало и ножик, непроизвольно поднял руки вверх, потому что около его подводы стояли, любуясь красавцами вороными, шестеро мужиков в облепленных глиной и пыльных сапогах, в выцветших стеганых армейских телогрейках, в коротких накидках и разномастных — зеленых, коричневых, серых — меховых шапках. Адам медленно опустил руки и улыбнулся.
— Давай, давай! — слышалось ему. — Давай!
Адам Митух сунул в рот остатки хлеба с салом и подошел ближе.
— Здравствуй, хозяин!
Он не сразу нашелся что ответить, переложил нож в левую руку, а правую, большую, натруженную руку протянул близстоящему бойцу:
— Здравствуйте, товарищи!
И остальным пожал руки. Потом подошел к телеге, вытащил хлеб и сало и вместе с ножом протянул бойцам.
Они принялись резать хлеб, сало и есть. Быстро говорили о чем-то, но Адам — вопреки уверениям мужиков, вернувшихся с первой мировой, что русскую речь понять нетрудно, — сейчас не понимал ни слова.
Наконец один показал на лошадей.
— Какие лошади? — спросил он. — Под верх, под верх?[25]
Митух жевал хлеб. Соображал. Так и не догадался, что бойцы спрашивали его не про горы, а верховые ли это лошади.
— Под верх?
— Туда, под верхи, под верхи, в Ракитовцы? — переспросил Митух. — Ракитовцы — там.
— Да-да, — вмешался второй. — Ракитовцы? — Он вытащил карту, повертел ее, изучая. — Давай, хозяин, в Ракитовцы!
Митух понял.
Бойцы подождали, пока он стащит с телеги борону, уселись, Митух сунул недоеденный хлеб и сало в карман, тронулись.
— Давай, давай! Погоняй, погоняй! — кричали бойцы. — Гони, погоняй!
В Молчанах дом Митухов опустел. В хлеву мычали голодные коровы, визжали свиньи, а в задней комнатушке на стуле у кровати сидела глухая старуха Митухова. Слезящимися глазами на морщинистом, скривившемся в плаче лице она смотрела в книжку, на строчки крупных, жирных букв: «…а буде на то твоя святая воля, просвети их через опустошение великое…» Оторвала взгляд от текста и глянула на ввалившихся к ней в комнату немецких солдат. В ее запавших глазах читалась печальная повесть о беспощадной пучине лет и старости, о сковавшей ее неподвижности, о злобе на Адама и Йозефа, на невестку и ее детей за то, что все они бросили ее одну.
— Haben Sie was zu essen? — закричал на нее фельдфебель. — Speck?[26]
Старуха не расслышала.
— Погоди! — Она остановила на нем суровый неумолимый взгляд. — Погоди, ужо придет рус!
— Was, du altes Luder?[27]
— Рус придет!
Холодный воздух задрожал от гула самолетов.
Фельдфебель пинком выбил из рук Митуховой книгу и вышел с солдатами во двор. Сердито посмотрел на них, гурьбой ринувшихся к сараю.
В воздухе внезапно раздалось оглушительное гудение, подобно смерчу обрушилось оно на двор Митухов и заставило фельдфебеля метнуться вслед за солдатами в сарай.
Гул самолетов обрушился на двор и сад Митухов, на Петрову Залежь за садом, у дороги в глубокой выемке.
Бета, Адамова жена, затаившись с детьми в окопе, совсем распласталась в воде и грязи. Детей она укрыла темно-синей и светло-зеленой шалями.
Воздух прострочило пулеметной очередью, грохот и гул двух взрывов потрясли землю, и не успела Бета опомниться, как в наступившую было тишину снова ворвалось гудение самолетов и треск пулеметов — град пуль посыпался на рухнувший сарай и амбар Митухов. Пули прошили обломки сарая и амбара, прошили хлев, а в хлеву — тушу уже убитой коровы.