Пирока оправилась и тоже спросила со сладенькой улыбкой:
— И у вас, золотко, есть своя тайна?
Жофия помрачнела.
— И у меня, Пирока… Хотя мне-то хотелось бы жить так… так просто, прозрачно, чтобы любую минуточку мою можно было хоть по телевизору показывать в программе для молодежи. — Она быстро допила свою рюмку, с трудом втиснула в сумку подаренную бутылку, встала. — Вы дадите мне ключ от склепа?
— Так ведь можно и завтра, — недоуменно возразила домоправительница. — Сейчас в склепе темно.
Жофия улыбнулась.
— В склепе и днем темно, Пирока.
Согласившись с этим, Пирока встала и зашаркала по коридору к входным дверям, где висел на стене шкафчик для ключей. Шкафчик был щедро изукрашен резьбой, вещица изысканная; среди множества разнообразных ключей ключ от склепа оказался совсем обыкновенным, словно от комнаты. Жофия осмотрела нарядный шкафчик со всех сторон.
— У вас тут дивные вещи есть, Пирока.
— Что правда, то правда, — с удовольствием согласилась Пирока. — Был, говорят, в прошлом веке один Семереди, друг Сечени[59]…, всю Европу объездил, а как вернулся домой, часть обстановки дворцовой выбросил, заменил новой, из Вены. Вот так это все и попало сюда. — В ее тоне послышалось легкое пренебрежение: — У господина декана только и было что две сутаны, когда он этот приход получил. Сам-то он был бедный-пребедный деревенский парнишка, если бы святые отцы его не выучили, так и остался бы простым мужиком, как другие… Да он и сейчас серебра от нейзильбера не отличит.
— А вы почему умеете их отличать, Пирока?
— Мой отец был главным садовником у графа Эстерхази, — с достоинством проговорила домоправительница и закрыла за гостьей дверь.
Жофия отперла дверь склепа и, светя себе сильным фонариком, стала спускаться по винтовой лестнице. Раскинув руки в стороны, измерила ширину прохода и удивилась: как же здесь проносили гроб? В нос ударил тяжелый затхлый воздух.
У подножья лестницы она остановилась, ей хотелось сперва ощупать помещение лучом фонарика. План склепа тот же, что и церкви. В сводчатой нише, как раз под алтарем, на глыбе песчаника стояло изваяние Христа в человеческий рост — Христос воскресший; правую руку он поднял к небу, левой указывал на нарисованное у него на груди, пронзенное, кровоточащее сердце. Раскрашенная скульптура, правда, краска сильно уже облупилась. Какой трогательный примитив! — как будто деревенского пьянчужки камнетеса работа. Надпись на камне почти совсем стерлась.
Жофия медленно шла вдоль стен. Середину склепа оставили пустой — любопытно, почему? На метровом постаменте она увидела шесть гробов с самыми старинными, самыми именитыми покойниками этого исторического рода. Жофия с волнением разбирала высеченные на камне имена, даты, но древней 1700 года не нашла ничего. Мраморные доски на стенах свидетельствовали о месте упокоения тех, кому достались ниши; даты жизни все приближались к дню нынешнему. Не обнаружилось ни одной взломанной, разграбленной или пустой гробницы. Не оказалось в стене из песчаника и каких-либо признаков того, что были здесь более поздние захоронения — скажем, какого-нибудь нилашиста. В сказку председателя сельхозкооператива о подземном ходе, соединяющем епископский дворец с Паннонхалмом, Жофия не верила, но все же надеялась обнаружить в склепе хоть что-то, наводящее на след. И теперь испытывала легкое разочарование — с чего же так дрожит над этим склепом декан?
Но перед одной мраморной доской она все же остановилась — свежо и ярко блестели на ней золотые буквы надписи:
«Здесь покоится супруга Калмана Семередь Семереди, урожд. баронесса Амалия Агашвари. 1885–1947».
— Тысяча девятьсот сорок седьмой, — повторила она задумчиво. — За нее, что ли, боится господин декан?.. Но почему?!
Она еще раз внимательно оглядела склеп и тут обнаружила в потолке продолговатой формы вырез, проем, заложенный большой мраморной плитой. Плита не зацементирована, ее можно поднять. «Ага! — сообразила Жофия. — Вот сюда и опускали гробы. А в церкви на полу ничего не заметно, плита закрыта той красной кокосовой дорожкой.
Вдруг ее пробрала дрожь, и она поспешила вон из склепа.
Завечерело. В парке пахло мохом, на сельской улице запах зрелого зерна смешивался с ароматом малины. Женщины болтали, помахивая пустыми молочными бидонами, детишки искали на темной площади закатившийся мяч, шумная веселая компания выплеснулась из корчмы на улицу. Жофию охватило вдруг острое желание жить вот так, как они: чистые, без позывов к тошноте, рассветы, на завтрак — парное молоко, потом тяжелая, бездумная физическая работа, вечером легкая разрядка на улице, в молочной, в корчме и здоровый, без сновидений, сон…