Жофия стала читать отчеркнутый красным карандашом столбец:
«Председатель. Писали ли вы письмо послу США в Будапеште Чейпину от 31 августа 1947 года, в котором прямо просили его о том, чтобы венгерская корона, захваченная американскими военными силами, была переправлена не в Венгрию, а в Рим?
Миндсенти. Да.
Председатель. Какую цель вы этим преследовали? Кому принадлежит по праву эта корона?
Миндсенти. Венгерской нации, без сомнения.
Председатель. Кто дал вам право распоряжаться судьбою короны? Предъявлять на нее права? И где следует ей находиться?
Миндсенти. В нормальные времена, во всяком случае, все мы полагаем естественным, чтобы святая корона хранилась в Будапеште, в Будайском дворце, однако в тогдашней ситуации дело выглядело иначе, святую корону, как известно, почитали потерянной, и мы по сему поводу весьма скорбели…
Председатель. Тогда мы уже знали, что корона не пропала, что она благополучно пережила перипетии войны, бесчинства нилашистов.
Миндсенти. Да.
Председатель. Сейчас я оглашу письмо под номером А/8. Оно написано вами собственноручно?
Миндсенти. Да.
Председатель (читает письмо). «Милостивый государь! Соединенные Штаты Америки вернули нам, а солдаты США доставили сохранившуюся в целости в течение девятисот лет святую Десницу короля нашего Святого Иштвана. Святая корона Святого Иштвана также является значительнейшей нашей законной и исторической святыней, нашим сокровищем; ею завладели сейчас военные силы Соединенных Штатов, на территории Германии, в Висбадене… Молю вас, милостивый государь, предпринять соответствующие шаги перед вашим правительством, дабы армия ваша переправила ее и передала в Риме Святейшему престолу, его святейшеству папе римскому, чей предместник пожаловал сею Святой короной Святого Иштвана в тысячном году. Для нации нашей сие весьма важно… Памятуя о ценности Святой короны, а также о том, что драгоценная для всех нас святыня в ходе военных действий может оказаться жертвой неблагоприятных обстоятельств, народ наш был бы спокоен за нее, только сознавая, что она пребывает в Риме…» Так гласит ваше письмо… Если бы вы желали спасти эту корону для венгерской нации, а не собирались использовать против ныне существующего государственного строя, вы очевидно сотрудничали бы с представителями правительства. Это было бы естественно — ведь у нас действовала за границей целая организация по розыску вывезенных из страны ценностей, пока ей не помешали работать.
Миндсенти. Об этом я не думал.
Председатель. Именно такой путь был бы легальным и естественным.
Миндсенти. Я не делал шагов…»
Жофия вернула газету священнику.
— Миндсенти, очевидно, боялся, что, если святая корона вернется домой, ее переплавят и все ценности вложат в экономику.
— Или боялся еще худшего, — сказал декан. — Миндсенти, как мы знали, не признал республику. Для него единственной формой государства всегда было королевство. А коль скоро законного короля нет, то, согласно вековому венгерскому правопорядку, главою страны является примас. То есть он полагал, что вправе распоряжаться судьбою короны.
Декан еще подлил коньяку в обе рюмки.
— Словом, викарий меня убедил. Мы спустились в склеп и, поскольку пустой ниши для захоронения не было, решили, что переместим гроб с последней усопшей, ее высокопревосходительством госпожой Семереди… Все подробно обговорили, во всех деталях… Я хотел поставить вокруг церкви сторожевых, чтобы, не дай бог, нас не застали те, кому не следует, но викарий не дозволил: пусть, мол, поменьше будет осведомленных… Ну, а если нас все же застигнут? Тут ведь без шума, без света не обойдешься. Что ж, тогда он поищет другую церковь в епархии… И рассказал, что с приближением фронта они закопали было часть эстергомских сокровищ, но каменщик проболтался. Тогда секретарь архиепископа — один! — выкопал ящик и замуровал его в другом месте.
Священник смочил коньяком пересохшие губы.
— И вот однажды, в понедельник, чтобы до следующей воскресной мессы размыло следы, поздним вечером к церкви подъехала телега, запряженная двумя лошадьми; на ней прибыли два дюжих монаха — один из них был отец Рафаэль, о котором я вам рассказывал, — и старый каменщик, а под попонами солидный кованый сундук. Остановились под прикрытием церкви, с шоссе ничего не было видно, я проверил. Монахи начали рыть могилу у самой церковной стены; земля промерзла, работать им приходилось только кайлом. Каменщик вскрывал нишу в склепе. — Священник опустил голову, лбом уперся в ладони. — Стужа была немилосердная, и работа продвигалась немилосердно медленно… Сцена с гробокопателями, мурашки по коже… Ночь, фонарь, два монаха в сутанах, две лошади, из ноздрей пар… Да если бы кого случай занес туда, помер бы на месте со страху… Я уж и не за себя боялся, все молился, чтобы кто-нибудь не забрел ненароком… Затем мы общими силами отодвинули мраморную плиту, закрывающую склеп, подняли на веревках гроб и схоронили в новой могиле… Никогда не казались мне столь грозными слова: «Circumdederunt me gemitus mortis: Dolores inferni circumdederunt me…»[79] С тех пор я каждый божий день прошу прощения у ее милости… А теперь приехал сын ее и желает увезти в Швейцарию…
79
«Окружают меня стенания смерти: муки ада окружают меня…» (Начало католического погребального песнопения)