— Пятьдесят процентов.
— Согласен.
У него, конечно, были при себе документы. Но я не сомневался, что он и есть шеф резидентуры, разоблачить которого мы так давно и так безуспешно старались.
Я выпрямился, громко произнес:
— Итак, мы договорились!
И тотчас под самым окном раздался пронзительный свист. Затем последовал какой-то странный шум, топот, голос, отдающий приказы.
Я выдернул из-под мышки пистолет.
— Это за мной! Из-за Майера!
Левой рукой я поспешно засовывал документы в карман.
— Дурак! — в бешенстве крикнула Госсарт. — Давайте сюда! Вас же обыщут!
Но именно это нам и было нужно. И я притворился, будто потерял голову.
— Yes, yes[17], — заблеял Дингль, — лучше отдайте…
Профессор всей тяжестью оперся на буфет.
— Где же ваш проклятый пес?! — гаркнул я ему.
Джентльмен Браун утратил корректный вид. Все поддались панике.
— Уберите пистолет! — крикнул Коларж, внезапно побагровев.
Я делал вид, будто ищу, куда бы скрыться. Но поздно! Шум быстро нарастал, раздался женский вскрик, слышались свистки, команды, и вот — топот совсем близко, в прихожей…
— Сидеть спокойно! — прошипела Госсарт, видя, что толстяк встает.
Я не выпускал из рук пистолета, чтоб держать на мушке моих торговых партнеров — вдруг бы им пришла мысль как-нибудь от меня избавиться. Но теперь опасаться этого было уже не нужно. Я бросил пистолет на пол и ногой затолкал его под буфет. Профессор был, конечно, ученый, но столько-то и он понимал — быть схваченным с оружием в руках всегда хуже. В комнату ворвался Трепинский во главе пяти человек.
— Руки вверх!
Я охотно вскинул руки над головой и отступил на шаг. Профессор неуклюже поднял ладони на уровень ушей. Дядюшка Дингль сумел изобразить удивление, корректный Браун вроде бы оскорбился. Госсарт смотрела вопросительно.
— Не слышали?! — взревел Трепинский, со страшной силой хватая Брауна за шиворот.
Вид у ворвавшихся был несколько диковат. С их оружием шутки были плохи. Госсарт медленно подняла руки. И — начала улыбаться.
Дядюшка Дингль, хоть и воздел свои толстые, волосатые у запястий руки, решился все же солидно запротестовать. По-немецки, конечно. Чешским он не владел.
— Господа… Это недоразумение. Довольно странные обычаи в вашей стране… Так в цивилизованном мире с людьми не обращаются, господа, и мы, слава богу, не подпадаем под вашу юрисдикцию. Превышение власти вам дорого обойдется…
— Was[18]?! — прямо в лицо ему рявкнул Трепинский, так что дядюшка даже несколько испугался. — Не понимаю!
Госсарт спокойно перевела на чешский слова Дингля. И присовокупила кое-что от себя — насчет грубого обхождения.
— Мадам, все выяснится, — ответил ей Трепинский. — Но пока что мы находим вас в обществе убийцы. — Он показал на меня: в это время меня тщательно обыскивали двое. — Тому, кто с ним общается, не следует удивляться, что он попадает в неприятное положение. А вы с этим человеком беседуете уже целый час.
Вошли еще несколько наших сотрудников. Коробочка из-под сигар и конверт с документами, изобличающими Дингля, снова очутились на столе.
— Попрошу ваши документы, — холодно потребовал Трепинский. — Можете опустить руки.
Пока помощник Трепинского тщательно выписывал данные из их паспортов, сам Трепинский просмотрел документы, на которые мы подловили эту дипломатическую троицу, и на лице его появилось весьма строгое выражение. Фредерик Дингль, следивший за ним с опаской, которую не в силах был скрыть, вытирал пот с лысины и с лица. И по виду Брауна можно было заключить, что стряслась беда. Элизабет Госсарт села, хлестнув меня яростным взглядом.
Трепинский вернул им паспорта.
— Благодарю. Вы свободны.
— Эти вещи принадлежат нам. — Госсарт показала на стол.
— Да? — поднял брови Трепинский. — Чем вы это докажете?
— Этот человек выкрал их у нас.
— Возможно, но я не могу их вам вернуть, поскольку найдены они были у него, а не у вас. Однако я заметил, что бумаги эти вас непосредственно касаются. В то же время они являются уликами, изобличающими граждан Чехословацкой республики в государственной измене. Следовательно, они подлежат изъятию со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Тут он обернулся к профессору:
— Вы принимали у себя в доме этого человека, а также лицо, называвшее себя Августом Манером? — Профессор, с кирпичным румянцем на лице, молча уставился в пространство. — Вы задержаны.