Мотнув головой по сторонам, воевода заметил, что кому-то из агарян все же удалось умчаться к лесу. Их не преследовали, потому что и оставшихся вражин хватало с лихвой. Те татары, что благоразумно придержали коней, не торопясь бездоспешными лезть на рожон, сейчас отхлынули назад и остановились, смотря на своего предводителя. Тот, сохраняя лицо, на помощь не звал, и вокруг поединщиков воцарилось негласное перемирие, нарушаемое лишь несколькими особо увлекшимися воинами, не замечавшими ничего вокруг.
Судя по выкрикам моавитян, бохатур в блестящем доспехе, украшенном золотом, и был татарским тысяцким Очирбатом. Понимая, что от поединка зависит многое, и не рискуя повернуться спиной, чтобы поискать щит, Василий раздумывал, как уравнять шансы. Опытный нойон тоже нападать не торопился, предпочитая дождаться оплошности противника. Сверкали ли глаза татарина гневом, или напряженно прищуривались, в темноте было не разглядеть. Костры пылали далеко за спиной Очирбата и его лицо пряталось в тени.
Ратоборцы стояли друг напротив друга, обдумывая тактику предстоящего боя, и, казалось, никуда не торопились. Неожиданно Проня вдруг качнулся к супротивнику и, выбросив вперед руку, ударил мечом в правый край вражеского щита. Тот на мгновение повернулся, открыв свою изнанку, обшитую толстой кожей, и тут же Василий мощным пинком отправил красиво расписанный щит в полет. От молодецкого удара прочные заклепки вылетели, и у монгола в ладони остался лишь бесполезный ремешок. В бешенстве, издав какой-то утробный рык, агарянин отпрянул, раздраженный собственной нерасторопностью. Он, конечно, успел полоснуть урусута саблей, но тот ловко отвел наручем смертоносное лезвие, и теперь Очирбат понял, что проигрывает схватку. Как в последней сыгранной им партии в согдийской игре, когда он потерял барса и лишь детеныш закрывал нойона от вражеской повозки[20].
К шахматной аналогии мысленно обратился и Василий. Теперь, когда оба противника без щитов, преимущество, несомненно, за прямым мечом. Так же и в шахматах ладья, разящая прямо, стоит двух слонов, бьющих наискось. Свои теоретические выкладки Проня вскоре подтвердил и практикой. Как только моавитянин широко замахнулся, намереваясь рассечь кольчугу воеводы вместе с наплечником, последовал короткий, быстрый как укус змеи, укол в личину. Левая рука агарянина дернулась вверх, стремясь прикрыть лицо, но слишком коротким был путь меча, чтобы можно было успеть закрыться от него наручем. В коротком выпаде воевода не успел вложить в удар всю силу, и выкованная на совесть стальная маска даже не треснула. Но тычок тяжелым мечом, хоть и смягченный войлочной подкладкой, ошеломил монгола. Может, он и пришел бы в себя, но русич не дал ему и секунды. Отведя руку назад, он на этот раз ударил со всей силы и угодил супостату прямо в око. Шлем тут же отлетел, так что зрителям, наблюдавшим схватку, на миг показалось, что нойону отрубили голову, а ставший вдруг красным наконечник меча вышел из затылка тысячника. Выдергивая клинок, воевода успел всмотреться в лицо агарянина. Кажется, его ровесник и, возможно, тоже в юности ратовавший на Калке. И волосы также рано поседели.
Между тем в битве произошли изменения. Городецкие ворота неожиданно распахнулись, и из них выбежали два десятка одоспешенных воинов, за которыми спешили ополченцы с копьями. Малая горстка людей, которых полтысячи Очирбата смахнули бы, как изголодавшаяся лошадь проглатывает клок прошлогодней травы, теперь оказалась тонким кинжалом, протыкающим кольчугу на спине бохатура. Сметя последних татарских командиров, пытающихся созвать своих воинов, городецкая ватажка окончательно преломила ход сражения, лишив остатки агарян воли к сопротивлению. Теперь им осталось только выбрать – бежать или сдаваться. Везунчики, коим посчастливилось оказаться верхом, все как один предпочли попытать счастье в бегстве. Некоторые ускакали живыми, но большинство упали, утыканные стрелами, или слетели с коня, остановленного копьем дружинника. Еще хуже пришлось тем татарам, что против своей воли превратились в пехотинцев. Уже не осталось начальников, могущих собрать их вместе, и сражались они поврозь. Все чаще агаряне бросали оружие, моля о пощаде, рассчитывая на то, что в этом, еще не разоренном княжестве урусуты пока не столь сильно ожесточились против захватчиков и даруют им жизнь. Сдающихся татар, помня строгий наказ главного воеводы, действительно миловали и, глядя на столь гуманное отношение к пленным, другие моавитяне тоже прекращали сопротивление. Стычки за рекой закончились еще раньше, и вскоре битва стихла окончательно.