— Профессор, если не ошибаюсь, ваш коллега Матье был отнюдь не популярен в кругах, где священнодействуют верховные жрецы науки…
Каплан кивнул.
— Совершенно одиозная фигура, — подтвердил он. — Тип демагога, которые только тем и занимаются, что протестуют против последствий своих же собственных открытий. Его псевдогуманистические и псевдонравоучительные взгляды, прикрываемые научным авторитетом, стали просто катастрофой для освоения передовой энергии. Он сбил с пути истинно молодое поколение. Сделал из проблемы научной и технологической проблему этическую. А это недопустимо.
— Что вы думаете о совершенной им ошибке?
Каплан разжигал свою трубку.
— Думаю, что ее в нужный момент исправят другие.
Старр поперхнулся.
— Что вы хотите сказать?
— Бомбу с «духом» управляемого, направленного и ограниченного действия можно изготовить без особых проблем. Матье со своими китайцами сконструировал плохую бомбу.
— Плохую бомбу? — пробормотал Старр.
— Дефектную. Как только ошибка будет обнаружена и исправлена, нам будет по силам сконструировать хорошую бомбу.
— Хорошую? — повторил Старр.
— Надежную бомбу.
— Надежную…
— Конечно, если наша операция провалится и произойдет цепная реакция, то бомб больше не будет, потому что больше не будет цивилизации.
— Не будет бомб, потому что не будет цивилизации, — опешив, эхом повторил Старр.
— Если взрывная волна вызовет всеобщее психическое расстройство, то наука перестанет существовать, и в течение какого-то времени будет одно сплошное скотство.
— Больше скотства… значит, больше науки, — снова отозвался оторопевший Старр и принялся натягивать сапоги.
Станко лежал на спине, глядя в небо, вид у него был озабоченный. Внезапно он принял сидячее положение.
— Послушайте, парни, — начал он на своем английском, в котором «эр» перекатывались в голосовых связках, как булыжники. — Послушайте, товарищи, я хорошенько поразмыслил.
Литтл вскипел.
— Вот только без этого, сэр, — попросил он. — Нам трудностей и так хватает.
Смуглое цыганское лицо югослава под всклокоченными кудрями действительно выдавало глубокое внутреннее беспокойство.
— Все эти громкие слова, которые мы слышали, — что они означают? Что мы можем спасти мир?
— Не нам решать, надо или нет спасать мир, — строго предупредил его майор. — Мы должны его спасти, а там будь что будет.
— О’кей, ладно, — продолжал Станко, явно находившийся во власти мыслительного вдохновения. — Мы вызываем президента. Мы говорим ему: о’кей, мы спасаем мир. Но взамен требуем восемь миллионов долларов в швейцарском банке. Ну как?
Все уставились на югослава. Повисла долгая пауза.
— Восемь миллионов долларов, — повторил Станко.
— Мир стоит больше, — заметил Старр.
— Думаете? Что вы на это скажете, майор?
— Не пойдет, — сказал Литтл сухо.
— Почему?
— Not cricket[47], — заявил Литтл. — Неэлегантно. Воинская честь и все такое прочее…
Старр был вынужден признать, что англичанин держит слово и свою роль офицера Ее Величества и джентльмена играет вполне убедительно.
Реакция поляка на президентское послание совершенно сбивала с толку. Старр ничего не мог понять: Мнишек сам ему признался, что он — соблюдающий обряды католик, и, однако, когда ему объявили, что всему, что олицетворяет Христос, грозит дезинтеграция и вымирание, что дегуманизация — неизбежное следствие накопления и распространения передового топлива, и плутония, и атомного оружия, в силу самой их природы, поляк всем своим видом продемонстрировал глубочайшее удовлетворение, словно наконец-то начали сбываться его самые глубокие чаяния. Трудно было вообразить, чтобы вера в Создателя сочеталась с такой ненавистью к Его созданиям.
Старр уже давно решил приглядывать за Мнишеком — он не доверял страстным натурам: они непредсказуемы.
День клонился к вечеру, звезды снова пустились в хоровод, от солнца осталось лишь несколько алых дорожек на потемневших камнях; капитан Мнишек встал, стройный и элегантный в своем электрическом комбинезоне, и отошел в сторонку. Старр видел его со спины, фигура выделялась на фоне неба. Он опустил голову и соединил ладони перед грудью. Поляк молился.