– Мы Сергия Преподобного ищем, – встрял Николай Сергеевич.
– Преподобного[29] Сергия? А нет здесь таких, – отвечал тот. – Те только, кто, гордыню усмирив, служению Богу жизнь посвятил свою да крест свой смиренно несет, о наградах и не помышляя.
– Да как нет? Сергий Радонежский! Здесь же, в монастыре Троицком, – пораженно выдохнул его собеседник.
– Сергий Радонежский есть, – спокойно согласился старик. – А на что тебе он?
– На Московию беда идет, упредить хочу, – снова выпалил Николай Сергеевич.
– Беда, говоришь? – как будто и не удивился хозяин кельи. – Пожар или недород? Или люд лихой, может? Или что еще?
– Орда на Москву выйдет скоро, – чуть помявшись, отвечал Булыцкий. – Тохтамыш кровь православную реками лить будет.
– Тохтамыш? Татарин? Так побили их летом прошлым, – старик в упор, словно насквозь желая пробить взглядом своим пронзительным, посмотрел на гостя. – Напраслину городишь, пришелец.
– Не напраслина это, – упрямо повторил Булыцкий, потянувшись к рюкзаку, схоронившему диковинный скарб пришельца.
– А ну как брехня? Как верить тебе прикажешь? Рассуди да научи: почему тебе верить кто должен?
– Смотри! – извлек тот банки с разносолами да пакеты с изрядно померзшими картошкой, морковью да луком и чесноком. На старика это, казалось, не произвело какого-то безумного впечатления; тот, начитывая молитвы, лишь статно принялся крестить расставленные на бревенчатом полу склянки.
– Не сомневайся, отче, не диавольские дары. Из грядущего он посланник; пастырем к нам прислан смиренным да со знаком великим. О беде страшной пришел предупредить. У него и меч Михаила Архангела, и песнопения райские, – ненавязчиво так Милован подсказывал товарищу, что да как делать, как да когда говорить.
– Меч, говоришь? Ну-ка покажи.
Булыцкий торопливо извлек фонарик и проигрыватель.
– Смотри, православный, – сфокусированный луч разрезал полутьму кельи. – А так, – нажав на кнопку, пустил по электродам он разряд, – орудие грозное. – Сергий ничего не ответил, лишь молча перекрестился. – А вот, – оживляя проигрыватель, продолжал пришелец, – и музыка неземная.
– А вот это – чудно, – жадно ловя сочные аккорды, прошептал старик. – Слыхивал я про то, что в Царьграде такие не диковина. Так то в храмах, да только службы там с голосами смертных, а здесь – ангельские, – слушая беззаботный щебет скрипок, оттаял суровый схимник. – Такую бы и нам сладить.
– Сладите, – усмехнулся в ответ тот. – Оно, как говорится: ищущий, да найдет. Не ты, так кто по стопам твоим пойдет.
– Слыхивал я, что Бог агнцам своим смиренным пастырей присылает да знамения показывает. Да сам не видывал, – ушел от ответа их собеседник. – Посланник, значится? Да за заслуги каковые?
– А то не мне судить, за какие. Высший промысел неведом мне. Одно знаю: беда идет на земли православные, да я здесь незнамо как оказался. А раз так, стало быть, глаза открыть князю должен да крови пролиться не дать.
– Прав, – статно кивнул старик. – Только каждому веровать, беду неведомую отводя, до другой беды недолго.
– Так затем к Сергию и идем поперву, – снова взял слово Милован. – Сергий – благоверный; пустобреха отвадит, а дельному поможет; хоть бы и советом ладным да благословением на дела добрые.
– Труд посланника – бремя тяжкое; не всякому по стати, – снова кивнул хозяин.
– Да ты сам вспомни: разве слушал посланников кто, кроме благоверных самих? – продолжал Милован. – Кто за ними шел? Лишь те, в чьих сердцах вера истинная, да те, кому потом великомучениками судьбой было предначертано стать.
– И тут прав, – так же спокойно отвечал их собеседник.
– Так потому и Сергий рассудит нас. Кому, как не ему, видеть: кто с добром в сердцах идет, а кто и камень таит.
– Много к Сергию охочих, – негромко отвечал хозяин кельи, – да каждого не выслушать. Оно прежде, чем его от молитв отрывать, поперву самим решить: надо ли?
– Так вот и послушай нас, – снова подключился Булыцкий. – Плач большой по землям Московии пройдет, да все, что Калита Иван по крохам собирал, вновь по швам затрещит. Вот и реши, надо ли теперь к Сергию нам.
– А как понять мне, дело говоришь или напраслину городишь?
– К Сергию нам надо, – упрямо повторил Николай Сергеевич. – Он и рассудит.
– В молитвах смиренных Сергий. Битву свою ведет за души православные.
– Не веришь нам? – с горечью проронил преподаватель.
– Не мне судить, – так же спокойно отвечал старик, глядя в упор на собеседника, – и не старцу смиренному. Мы лишь агнцы смиренные, воле Бога покорные. Все в руках его.
– А кто Дмитрия Донского на сечу Куликову благословлял? – оскалился Булыцкий.
– Сергий и благословлял на дело богоугодное, – сверкнул очами старик. – Да только Сергию и ведомо, сколько дней в молитвах и постах провел он, прежде чем воля Господня открылась ему.
– А вот ответь мне, уважаемый, – Булыцкий в упор посмотрел на старика, – скажи Бог Сергию, что хочет гибели дружины русской, как бы тот повел себя, а? Скажи Бог, чтобы снова княжества преклонили колени перед Ордой, чтобы веру приняли ее? – буквально напирал тот на молчащего старика.
– Богу – Богово, князю – княжье, – спокойно отвечал тот. – Худ князь тот, что за княжество свое костьми лечь не готов. Худ тот, у кого за земли родные сердце кровью не обливается. Хотя оно, как ни крути, все одно, как воля Божья все сложится.
– Лукав ты, я смотрю, – поняв, что загнать в тупик собеседника не так-то и просто, устало выдохнул Николай Сергеевич. – Не веришь ты ведь мне. Ну так посмотри еще, раз все за пустобреха держишь. – Булыцкий достал из кармана айфон и протянул собеседнику, но тот лишь недоверчиво покосился на диковинку, не рискнув даже прикоснуться. – Нерукотворный!
– В землях далеких, говаривают, и не такие диковины мастерят.
– Хорошо, а так что скажешь? – визитер включил мобилку, и старец отпрянул назад, закрывая лицо руками, но уже через пару мгновений его лицо вновь стало непроницаемым, а рука тут же осенила крестом пластиковый гаджет. Лишь после этого он равнодушно посмотрел на оживший монитор. Булыцкий же, не теряя времени, быстро нашел пару снятых видеороликов, и на дрожащем экране появилась череда сменяющих друг друга картинок самого благочинного содержания, отобранных после того памятного вечера с обсуждением непотребных женских нарядов; внуки Николая Сергеевича, облепившие огромного сенбернара, невестка, задувающая свечи на торте, сам Николай Сергеевич, откинувшийся в кресле. Старик глядел не отрываясь, и пенсионеру оставалось только догадываться, что у того сейчас на душе творится. Лишь когда увидел изображение гостя, пораженно вскрикнул и на всякий случай отодвинулся от того подальше.
– Живые?!
– Да что ты? Картинки то простые!
– Картинки твои или нет, да я-то вижу, что души это живые! – явно раздраженно парировал тот.
– Да при чем здесь души-то? – поразился в свою очередь пенсионер.
– А при том, – гневно сотрясая бородой и меча молнии, повысил голос тот, – что души ты в кузовке своем чьи-то неволишь! Ишь чего удумал!
– Да никого я не держу, – возмутился в ответ преподаватель. – Смотри! – пенсионер поднял было мобильник, чтобы продемонстрировать работу камеры, однако тут же отказался от затеи. Вспомнились ему многочисленные рассказы об отношениях к фотокамерам и карточкам в разных уголках мира. И о том, что многие действительно считали фотоаппарат чуть ли не дьявольским порождением, пленяющим души. А раз так, то в лоб идти смысла не имело в принципе. Тут другой подход требовался. Похитрее.
– Рассуди, отче, – задумчиво полистав альбомы, отыскал он галарею снимков из краеведческого музея своего: экспонаты там всякие, монеты да поделки с макетами. – Душа, она ведь у живых только возможна. Верно ведь?
29
Преподобные – разряд (лик) святых, угодивших Богу монашеским подвигом. Иными словами, преподобные – «святые из монахов, кто молитвой, постом и трудами стремился быть подобным Господу Иисусу Христу» и преуспел в этом уподоблении. В ряде источников указано, что Сергий причислен к лику святых (то есть причислен к преподобным) в 1452 году. События разворачиваются примерно в 1381 году.