– Верно, – подозрительно глядя то на собеседника, то на гаджет, отвечал старик.
– Тогда что они здесь делают?
В ответ хозяин кельи замолчал, углубившись в изучение изображений. Вдоволь насмотревшись, протянул он айфон обратно Булыцкому.
– Ну как теперь рассудишь: брехня? – выключив девайс, ибо заряда батареи оставалось ну совсем ненадолго, а судя по всему, предстояла еще как минимум одна демонстрация, обратился к хозяину кельи пенсионер.
– Хитер ты, – помолчав, ответил старик. – А диковина нерукотворная, – продолжал тот. – Ну верно блюдечко. Так, говоришь, Тохтамыш ударит?
– Летом, – утвердительно кивнул тот.
– Подвигов ратных захочет? – как бы невзначай поинтересовался священник.
– И их тоже. Но Тохтамышу сейчас паче подвигов власть нужна с золотом, чтобы против Тимура мечи поднять. За тем и придет.
– И что же, сил не будет, кому встать против орды новой?
– Так и ждать его не будет никто; тот силы как на охоту кликать будет. Только в походе узнают, что на Москву идут, потому и в доспехах легких, и без снаряжения. Быстрее ветра чтобы лететь. А еще и купцов московских всех повырежут, чтобы весточка ни единая не долетела до князя великого. И по пути и дружинами русскими армию свою усилит. Скорость, подкуп да страх князей – вот помощники Тохтамыша. Незамеченным придет на земли московские.
– Так и Москва – крепость сильная.
– Так и не силой, но обманом возьмет ее он.
– А тебе-то какая беда с того? – острый взгляд буквально впился в пенсионера, да так, что тот невольно поежился.
– Вот что я скажу тебе, старик, – осторожно начал он. – Я про этот поход полжизни мальцам рассказывал: как, откуда, кто да зачем. Я потом рассказывать буду о том, как повысекли всех защитников да окрестные земли опустошили. О том, сколько Дмитрий Иванович на погребение потратит, да о том, сколько после этого еще Орде дань выплачиваться будет. Уж и Рюриковичи повыведутся, и княжества в одно великое объединятся, да все равно золото туда течь будет.
А теперь я здесь, и одному Богу ведомо как. Не веришь мне, Всевышнего спроси, зачем меня сюда забросил; ты да Сергий с ним на короткой ноге, может, вам хоть тайна эта откроется, раз мне ответа знать не дано.
– Горяч ты, как я посмотрю, – задумчиво глядя куда-то сквозь него, проронил хозяин кельи.
– А вот ты мне и ответь, старик, – резко встрепенулся Булыцкий, – как бы ты себя вел, наверняка зная, что княжество Московское ждет, да возможность имея переиначить, да не дать крови пролиться?! Ты бы прятался где-то да молитвы смиренные читал или же к князю бросился? Упредить, отвести, рассказать?! – с жаром продолжал пенсионер. – Нет, ты не перебивай! – остановил он собравшегося что-то сказать собеседника. – Вот ты сейчас меня пустобрехом видишь да смутьяном, ведь так? Не отвечай, я и сам знаю, что так оно все. А ты для меня – очередной Фома неверующий. И коли ты не веришь мне, так я и к Сергию, и к князю через сугробы поползу! Веди к старцу!
– Горяч ты, – покачал головой тот. – Да Бога в тебе гораздо больше, чем Диавола. Помолюсь я за тебя.
– Ну и молись. А я во дворе подожду пока, – со злостью проронил тот, поднимаясь на ноги.
– Стой, чужеродец, – с властностью, никак не сочетавшейся с внешностью, остановил его старик. – Здесь до утра останься, а там и будет тебе встреча с самим Сергием. Как раз переоденешься да в вид потребный приведешь себя.
– А баньку посетить дозволишь, отче? – закашлявшись, прогудел Милован.
– И в баньке обмоетесь, с духом полыневым, как метель уляжется, – кивнул тот. – А я вам одежку снесу благочинную, без срама чтобы, – поднимаясь на ноги, молвил старик.
Метель так и не утихла. Странникам выделили отдельную келью, покормили, дали во что переодеться. Теперь облаченный в длинные грубые одеяния Булыцкий уже практически ничем не отличался от местных обитателей. Ну разве что бороденка уж слишком куцая была да говор нездешний. Зато теперь коллекция диковин пополнилась еще и одеяниями, такими необычными для того времени, в которое занесло Булыцкого. Святой отец долго и внимательно рассматривал молнии, скреплявшие внутреннюю подстежку куртки, металлические кнопки да карманы.
– Дельно, – довольно подытожил он. – А теперь почивать. Будет тебе встреча с Сергием. До утра обожди, да смотри, не горячись почем зря.
– Благодарю тебя, отче, – закашлявшись, поклонился тому в пояс Милован.
– Благодарю тебя, – последовал его примеру Булыцкий.
– Утихомирится как ветер, так стопят баньку вам, – поднялся на ноги хозяин этого места.
На том разговор их и закончился. Старец покинул келью, а гости принялись размещаться на ночь: Милован, ладя на топчане рогожку половчее, преподаватель – рюкзак свой разбирая да диковины выуживая. Фонарик, банки, проигрыватель. Последней достал он фотку супруги, чудом не пострадавшую от рассола пролитого. Достав, долго принялся разглядывать, вспоминая родные черты, и, лишь наглядевшись, поставил у изголовья своего топчана.
– Ладная, – совсем рядом услышал он хриплый голос провожатого своего.
– А? – подпрыгнул от неожиданности Николай Сергеевич.
– Что ангел, – глядя на черно-белое изображение, продолжил он. – Хоть бы ты и иконы пиши с нее.
– Жена моя, – грустно отвечал пенсионер. – Бог прибрал летом прошлым, – Милован принялся рьяно крестить изображение. – Что не так? – оторопело глядя на товарища, поинтересовался тот.
– Бог прибрал, а ты в клетушке душу держишь! – неустанно крестя карточку, продолжал тот. – Грех, смертоубийства паче! Видано где?!
– Да не душа это, – устало отвечал тот. – Карточка обычная. Как, – на секунду задумался он, не в силах придумать как бы потолковее объяснить. – Как икона, но не с ликом святым, но с простым смертным. Показывал же я тебе, – с досадой закончил тот, повертев в руке айфон.
– Ты не путай! – замахал тот в ответ. – Те менялись! Те – живые были! Вон старик даже сказал: «Блюдце с яблочком»[30]. Понятно и дитяти тогда. А здесь?! Здесь, вон, как живая! Сама грустная, а в глазах – тоска смертная.
– Ну как мне тебе объяснить-то? – Булыцкий без сил развел руками.
– Как живая, – не слушая, шептал тот. – Ты, чужеродец, не серчай, – чуть угомонившись, продолжал тот, – я, может, и не понимаю чего, но ты лучше отпусти, – кивнув на рамку, продолжал он. – И ей легче, и тебе. Вижу ведь, – неумело совсем улыбнулся вдруг он, – на двоих у вас тоска одна с ней.
– Ты о чем?
– Тяготится ее душа в неволе. И твоя оттого неспокойна. Оно вроде бы и улыбка, а все равно – печаль в очах.
– Есть и твоя правда, – подумав, согласился тот.
– Отпусти, – продолжал бородач. – Обоим легче будет. А мне не веришь, у Сергия спроси. Да хоть бы и завтра, – душа вновь проснувшийся приступ кашля, закончил Милован.
– Добро, – отвечал пенсионер. – Спрошу. А ты на-ка, – спохватившись, извлек он из аптечки пузатую склянку с «Синекодом», – выпей, – отцедив нужное количество микстуры, протянул он товарищу. – От кашля. Из грядущего. Сам же пил, при тебе; не помнишь, что ли? – видя замешательство бородача, подбодрил он. – Да не бойся ты! Все так лечиться будут.
– Да ну? – недоверчиво повертев перед глазами пластиковый мерный стаканчик, прошепал тот. – Это что же, пузырь бычий? – имея в виду пластик, продолжал тот.
– Тьфу ты, пропасть, – развел руками Булыцкий. – Ты выпей сначала, потом растолкую… Как сумею, – чуть подумав, закончил тот.
– Гадкая, – скривившись, выпил тот.
– Зато помогает. А теперь – спать, – забрав стаканчик, принялся укладываться пенсионер. – Доброй ночи.
Не сказать, что эта ночь была спокойной для Николая Сергеевича. Все ему чудно и непривычно было.
И холод внутри кельи обледенелой – оно хоть и трещали дровишки в очаге посередке, но много тепла не давали; чуть отошел от кострища, и все, как в мир другой попал. Ладно хоть камнями обложен был очаг этот допотопный! Оно хоть чуть, но тепла на дольше хватало от брюхов булыжников, огнем прогретых! Всю ночь не приходилось дежурить да огонь поддерживать.
30
Серебряное блюдце с яблочком наливным – атрибут русских народных сказок, позволявший заглянуть в далекие края.