Вот тогда и возрадовался он своему счастью незатейливому: квартира, семья крепкая, дачка, занятие любимое, работа с пацанами. Так, мало-помалу, и наладилось все. Дети повыросли да устроились неплохо. Семьи крепкие, достаток в домах. Хоть и не на «Мерседесах» ездят, и наплевать им на это. А случись чего – приедут, помогут. Об одном жалел: что в комсомольском духе воспитывал, хотя бы правильней было, как прабабка поучала. Да оно только сейчас видно стало. Тогда-то и не думалось об этом. Опять же уважение и авторитет среди молодежи, среди тех даже, с которыми по вечерами в переулках ночных лучше не встречаться.
Оно незаметно вроде было все это, пока лихо не нагрянуло: гопнули его по вечеру да отмудохали за то, что за портфель с зарплатой свой бился, как за жизнь собственную. И что вы думаете, кто первым на выручку пришел? Участковый, милиция? А вот нате, выкусите! Неблагополучные на помощь бросились! Те самые, с которыми тетешкался он уже тогда больше года, да ученики его! У кого родственники в больничке работали, куда положили Николая Сергеевича, так там живо появилось все необходимое. И передачи потоком шли, да так, что на всю палату хватало. А потом в палату приволоклись отмудоханные «ночные бойцы». Те самые, что на преподавателя налетели вечером тем злосчастным, – оно хоть и темно было, да успел он запомнить двоих. Приползли и на колени бухнулись прощения просить. Гастролерами оказались из соседнего городка. Нарики, на которых уже и родители руками махнули. Их все те же неспокойные пораньше милиции отыскали да «беседу разъяснительную» провели. Простил Николай Сергеевич их тогда. Простил, да еще и к себе приблизил; в походы таскал, да на раскопки, да к работе приучать начал. Оно, конечно, мороки было! И подворовывали, и вытаскивать приходилось из передряг, и свои же ребята лупцевали в кровище, да все одно двоих из них вытащить удалось, на ноги поднять! Одного, правда, сам же и похоронил. Вот за него потом и совесть грызла. Все казалось, что недожал он. Мог бы, снатужившись, и ему помочь, да веру потерял. Вот и думал он потом, а в чем он-то тогда творец? В чем?! В том, что по пути, кем-то прописанному, покорно идет? Так творение это разве? Если только в том, что ума да боли сердечной хватает просящим помощь оказывать посильную.
Или хотя бы что здесь оказался. За какие заслуги-то? Кто скажет? Сам неужто решил?! Да ничего подобного! Ему бы кто такое предложил, так первый бы утек от такой возможности. Так, понаблюдать только если, да и то со стороны. А тут – на тебе: в самое пекло! И не как Румата: в металлопластиковой кольчуге, да со всеми необходимыми гаджетами, техподдержкой, единомышленниками, машиной по производству золота, а один-одинешенек. Разве что с рюкзаком за спиной, набитым диковинами. Судьбы хозяин? Да черта с два!
Вот и выходило, что не река он полноводная, а щепка, которую волна в той реке несет. И тут либо по течению плыть, либо против него выгребать. А судьба его – течение, кем-то уже проложенное среди камней. И задача Булыцкого, как теперь сразумел Николай Сергеевич, на камни не налететь да не быть выброшенным прочь. А как понял это, так и в церквушку начал регулярно, а не набегами хаживать да молитвы под наставлениями Тимохи учить, уповая лишь на то, чтобы сложилось все так, как виделось сейчас правильным.
Вот и теперь получалось, что снова мимо камней острых пронесли его воды бурлящие бережно. Пронесли да в спокойные воды вновь вернули. И слова Сергия Радонежского – очередное тому подтверждение.
Обнадеженный последней новостью, Булыцкий рьяно взялся за дело. Правда, тут же столкнулся с проблемами, ну никак не ожидал которых. Так, например, отсутствие такой привычной пилы поставило под вопрос возможность изготовления ящиков для рассады. Тут весьма пришлись навыки пары отшельников, среди которых и бывшие мастеровые нашлись; отыскав пару поваленных недавним бураном деревьев, они, порубив их на короткие бревна, приволокли заготовки в кельи.
– Просохло надобно чтобы, – прогудел плечистый Вольга. – Хоть бы год.
– Надобно бы, да времени всего ничего осталось. Ты, мил человек, смастери мне ящики вот такие, – живо накидал он на снегу несложную схемку.
– Так полопается дерево-то, – озадаченно отвечал плечистый.
– Рогожку слажу внутри да подмажу, ежели чего. Мне для дела, а не любоваться.
– А чего не сладить-то? – согласился Вольга. – Будет тебе, Никола, ящик.
Пока плотник, закусывая губу и бормоча под нос молитвы, колол тес[47], пенсионер, вооружившись топором, отправился в лес, чтобы нарубить смерзшейся земли, заодно соображая, как бы ему ловчее организовать производство привычных инструментов: лома, ледоруба да лопат? Понятно было, что по деревушкам побольше ходить надо бы да с людом общаться тутошним; с бытом знакомиться поближе с местным, с кузнецами в первую очередь. А тут и глядишь, где-то и знания его пригодятся ненавязчиво; подсобить, половчее сделать, новинку какую предложить. Пока бродил, пока суть да дело, прилип к Булыцкому парнишка с ногами больными.
– Ждан я, боярин, – едва держась на ногах и то и дело повисая на толстой палице, приковылял тот к келье пришельца. – Слыхивал про то, что люд тебе толковый нужен.
– Заходи, гость. Чего в проходе стоишь, – приветствовал того пенсионер. Парнишка тяжко ввалился в дверной проем, да так, что старик бросился было на помощь; уж и показалось ему, что Ждан сейчас с размаху грохнется на деревянный пол и, чего доброго, расшибется на миллион мелких осколков. Впрочем, тот справился и сам.
– Возьми в подмастерья, – буквально взмолился тот.
– А умеешь-то что? – недоверчиво оглядел его с ног до головы преподаватель.
– А вот что скажешь! – чуть ли не со злобой отвечал тот. Настолько, что, как показалось Николаю Сергеевичу, слезы навернулись на глазах у парнишки. – А коль не нужен, так и скажи: «Не нужон!!!» А почему все, потому что калека?! – уже со злобой закончил паренек.
– Тихо ты! Расшумелся! – осадил его хозяин. – И спросить его уже не спросишь. Кричать начинает.
– Много вас, вопрошателей, – огрызнулся, впрочем, уже незлобно, гость.
– Так умеешь что? – повторил свой вопрос преподаватель.
– А чему научишь, то и умею. А так – кошеварить, сказы сказывать.
– Это и я могу, – Булыцкий призадумался, размышляя: а куда же на самом деле можно пристроить паренька. Решение не заставило долго ждать: коль скоро планов у старика было громадье, то Ждана можно было оставить присматривать за рассадой. Обучить только. С таким садовником, Булыцкий был более чем уверен, никакие беды не грозили молодым посевам.
Сколотить ящики, выстлать их изнутри несколькими слоями грубой ткани, из даров соседних деревушек, растопить и прокалить комья смерзшейся земли, выдолбить специальную бадейку для угля; уж очень Булыцкому не понравилось окошко, затянутое бычьим пузырем[48]. И свет не свет, и тепла никакого; холод один только. Даже задвижкой деревянной по ночам да в особенно холодные дни пользоваться приходилось, иначе – беда. После долгих препирательств решили-таки сделать несколько неглубоких корыт с толстыми стенками. Так, чтобы уголья раскаленные можно было с семенами рядом держать. Оно, глядишь, и надежнее будет.
– Гляди, чужеродец, спалишь мне кельи все, – гневно потряс посохом настоятель.
– Да ты не бойся, отче: смотри, я камней набрал. Выложить изнутри, чтобы жар не дошел, а еще и землицы. А уголья и потом. Да и есть кому за углями приглядеть, – отвечал пенсионер. – С Божьей помощью да не спалим!
– Ох и гляди у меня! До лиха не доведи!
– Да какое лихо-то?
– Лихо какое?! Уголья в бадье деревянной держать – не лихо? А монастырь без переписчика оставить, а? А кому Тимоха не люб, да так, что сжить его хочешь?
47
Тес – тонкие доски из древесины различных пород. Первоначально тесом назывались доски, получаемые из бревен, которые обычно предварительно раскалывались вдоль с помощью клиньев, а затем обтесывались.
48
Бычий пузырь – высушенный, обработанный бычий желудок, пропускающий свет. В древности окошки в домах были маленькие, без рам. Вместо стекол их затягивали бычьим пузырем или слюдой, а для тепла закрывали деревянными задвижками.