— Лучше мне скажи, про тот наш разговор, про религию — подумал?
Лигачев посмурнел.
— Подумал. Не знаю, что сказать. И вроде нет ничего плохого — а все же душа не на месте.
— Почему, Егор?
Лигачев помолчал, потом сказал
— Мы что, Михаил Сергеевич — получается, умнее Ленина? Умнее всех наших предшественников? Они ведь зачем-то боролись с религией, так? А мы получается — все это — в сторону и по-своему?
— Эх, Егор. А ведь Ленин говорил, что готового рецепта строительства социализма не существует. И перед каждым поколением партийцев будут вставать новые и новые задачи, которые надо будет решать. Но нельзя уклоняться от решения, понимаешь?
…
— И не знаю как ты — а я решать по принципу «как бы чего не вышло, на всякий случай запретим» — не буду. Знаешь, загадку — стакан наполовину полный или наполовину — пустой? Для меня он — все-таки наполовину полный.
Я достал доклад института Раисы Максимовны
— На, почитай пока у тебя голова не болит.
Лигачев начал читать, сначала он был явно доволен, но потом, судя по помрачневшему лицу и поджатым губам — не очень.
— Что скажешь?
Вместо ответа — Лигачев сам себе налил чая, крепкого, почти не разбавляя. Выпил
— Осторожнее — предупредил я — голова у двоих заболит, кто работать будет?
— Уже заболела — отозвался Лигачев
Помолчали
— Как так, Михаил Сергеевич — с искренней обидой начал Егор — как же так? Вот возьми меня. Что я — мало работаю? Или на области мало работал?
…
— Вот не хочу себя хвалить, но этот работяга, ему что. Пять, шесть часов вечера — встал и домой. Я когда на области работал, хорошо, если к ужину домой попадал. А что делать — бросить нельзя, что сегодня не решил — завтра тебя ждать будет. Аппарат мой — так же работал. За что они нас так честят? Сами то они что — работают? Или по курилкам?
За что честят?
Вопрос конечно интересный. Частично — просто не знают, как это будет в девяностые. С остановившимися заводами, голодными смертями, вымирающими поселками. Чеченской войной. Они ведь действительно не понимают, что управленческий аппарат обходится СССР поразительно дешево для такой экономики и таких размеров страны. В СССР еще живет дурацкая идея, что менеджер должен получать на уровне квалифицированного рабочего — одна из очень немногих глупостей Ленина, вызванная тем, что марксизм работы менеджера не видит и оценивать ее не может. С другой стороны — вот, Иван Белобородов, генеральный директор ПО Ижмаш. За двадцать семь лет увеличил выработку на предприятии вдесятеро. Что у него есть? Трехкомнатная квартира в Ижевске в «обкомовском» доме и дощатый домик, где он любит отдыхать. Машина — даже не Волга при чем, хотя служебная у него была Татра. Хобби у него — кулинария, любит человек сам готовить, угощать друзей. Это бывший директор предприятия, на котором работает шестьдесят тысяч человек! Можете себе представить, сколько бы он мог получать в США при таких-то результатах?
Знаете, за что не любят его преемника — а социологи провели анонимный опрос в Ижевске? Он ездит по городу на красной Тойоте, которая покупалась для изучения на автопроизводстве. Модель кстати — Королла, в США на такой студенты ездят. Как оказалось, работяг трясет от зависти. И это человек, который опять же — руководит заводом, входящим в десятку крупнейших в СССР!
Вот у этих работяг ум — есть? Нет, они даже представить себе не могут, что с ними и их заводом будет в девяностые, что не будет квартир бесплатных, что зарплату будут выдавать раз в квартал, что разворуют все подсобное хозяйство, что уйдет пансионат на Черноморском побережье, что не будет санаториев…
Но ты пойди и докажи им что они ошибаются. Они то искренне считают, что они — гегемоны и все для них. И что директор — один из них и высовываться не должен. Белобородову они может, и простили бы, но новый — молод.
Но частично — да, они правы.
Все время СССР не шел — ковылял от войны до беды от беды до войны. Первая половина жизни страны — это же сплошная мобилизационная гонка! Причем ни в одной другой стране мира индустриализация не производилась с опорой на оборонку и в расчете на то, что предприятия не должны достаться врагу. Тот же Китай — он ведь будет размещать всю свою промышленность как можно ближе к берегу, а не в глубине страны. Нам же с наследием сталинской индустриализации еще предстоит возиться.
И все это время — до Брежнева — гражданская продукциябыла на положении пасынка у ее величества оборонки. Еще круче, кстати, то, что у нас принято решение для оборонки делать все самим, от и до. Даже американцы некоторые образцы оружия покупают у союзников. А мы[73]?
Зато закупили фильмы — французские, итальянские. А восточноевропейские у нас только так идут. Люди смотрят фильмы, читают книги. Те же детективы Хмелевской. И уровень жизни там — они для себя понимают.
И задают вопрос — а почему у нас не так?
А к нам приходят военные и говорят, что надо денег на ракеты. И танки. Потому что старые устарели. Да, опять. И если денег им не дать…
А людям на это… Нас рать. Они видят чего у них нет.
Так что извини, Егор, но частично — упреки справедливы.
— Егор, кто ж в себе то будет проблемы искать?
Но Лигачев дальше погружался в проблему
— Дожили. И где тут партийная работа? Где — первички?
…
— Ну, очковтиратели. Я им насую
— Нет.
Лигачев уставился на меня
— Партию пока не трогаем. Никого не кошмарь
Лигачев поежился
— Словечки у тебя, Михаил Сергеевич, хоть записывай. Не кошмарь.
— Партия недорабатывает, это верно. Но не в том, что не разъясняет, а в том, что не доносит. Истинных масштабов недовольства мы не знаем. И что самое плохое — знать не хотим.
…
— Вот скажи, как бы ты решал проблему?
Лигачев подумал, потом начал говорить. Как я и ожидал, предложения не выходили за рамки расширения полномочий госконтроля, создания каких-то комиссий с участием населения, приема граждан и усилением контроля за реагированием на жалобы. Я все это терпеливо выслушал, потом сказал.
— Все это хорошо, Егор. За исключением одного — единственного «но». Все это уже есть, в той или иной мере внедрено, опробовано, работает. И у меня вопрос. Если это хорошо работает, то почему столько недовольства. А если это плохо работает — почему ты думаешь, что заставишь это работать хорошо?
…
— Я вот думаю, Егор, о месте закона в жизни нашего общества. Причем не абстрактного закона — а вполне реального, и самое главное — защищаемого. Не кажется тебе, что у нас роль закона исторически оказалась приниженной, и вот в этом то — и состоит основная причина такого вот подспудного недовольства? Вопрос ведь даже не в качестве самого закона, а в его применении. Способен ли он своим применением искоренить наши пороки. Не все, но многие.
Лигачев подумал, потом с сомнением сказал
— Да я бы не сказал. Что у нас — закона нет, или чего нет? Не понял я тебя.
— Вижу что не понял. Скажи, может ли обычный советский человек подать в суд на государство? Нет, подать то он теоретически может, но решится ли?
— Почему нет. Сколько подают, и инвалидность, и алименты.
— Давай, справки закажем. Но думаю я, со времен Сталина — человек смотрит на государство, и на нас, чиновников — как на всесильных людей, не как на слуг, а как на хозяев — а это неправильно. И исправить это не на словах, а на деле — может лишь закон и суд. Если мы сделаем суд не государственным органом, а высшим арбитром, а закон выше государственной воли — может что и к лучшему изменится. А люди перестанут просто копить злобу, а начнут защищать свои права.
Лигачев выслушал мой спич
— Ну, это, по-моему, тоже перехлест, Михаил Сергеевич. Я понимаю, ты юрист, закон уважать научен, и это правильно конечно. Но ставить закон выше государственной воли… для чего тогда закон вообще?
— Увидишь. Но поверь — это правильно.
Весь остаток дня разгребал бумаги.
73
Мы тоже покупали. На вооружении СА стояла чешская колесная гаубица Дана — единственный иностранный образец который мы приняли на вооружение. Еще для 40ОА для Афганистана закупили румынские БТР (своих не хватало), но когда увидели что у них броня от удара кувалдой трескается и крошится — решили больше не покупать г…о