– Немцам нельзя доверять, – говаривал Рихард, – в конце концов, кто-то из них обязательно удерет в Венгрию со всеми деньгами.
Рихард, как и любой бармен, прижившийся на своем месте и пользующийся симпатией клиентов, много чего слышал. В первый день июня он явился в гетто со своей подружкой-фольксдойче в развевающейся пелерине – под которой, как заметили еврейские кумушки, было не так уж много одежды. В силу своей профессии Рихард знал многих полицейских, в том числе и вахмистра Освальда Боско, и без большого труда получил доступ в гетто, хотя с официальной точки зрения он должен был держаться от него подальше. Миновав ворота, Рихард пересек площадь в поисках Генри Рознера. Тот удивился, увидев его, ибо расстался с Рихардом всего несколько часов тому назад, но тот вдруг явился к нему со своей девушкой, оба были одеты как для визита.
Удивление Генри было тем более сильно в связи с последними событиями. В прошедшие два дня обитателям гетто пришлось стоять в длинной очереди у старого здания Польского Сберегательного Банка на Жозефинской улице для получения новых удостоверений личности. На вашей желтой «кенкарте» с фотокарточкой цвета сепии и большой синей буквой J[3] немецкий клерк теперь ставил – если вам повезло – синий штамп. И можно было видеть, как из здания банка выскакивали люди, размахивая своими удостоверениями с вlauschein, подтверждавшими их право дышать, поскольку они еще имели ценность для вермахта. Рабочие из столовой люфтваффе, из гаража вермахта, с фабрики Мадритча, из «Эмалии» Шиндлера, с завода «Прогресс» без труда обретали синий штамп. Но те, кому было отказано в его получении, чувствовали, что их гражданство даже в гетто под вопросом.
Рихард сказал, что юный Олек Рознер должен пойти с его подружкой и остаться в ее квартире. Допустим, он кое-что услышал в баре, сказал Рихард. Он не может просто так взять и выйти через ворота, возразил Генри. На посту стоит Боско, объяснил Рихард.
Генри и его жена, помявшись, решили посоветоваться с другими членами семьи, пока девушка в пелерине обещала Олеку закормить его шоколадом.
– Aktion? – шепотом спросил Генри. – Ожидается Aktion?
Рихард ответил ему вопросом на вопрос:
– Ты получил свою синюю печать?
– Конечно, – сказал Генри.
– И жена?
– Жена тоже.
– А вот Олек – нет, – объяснил Рихард.
И в сгущающихся сумерках Олек Рознер, ребенок, которому только исполнилось шесть лет, вышел из гетто, скрываясь под накидкой подружки Рихарда. И приди в голову какому-нибудь полицейскому приподнять ее полу, и Рихард, и его девушка были бы пристрелены на месте, несмотря на все их отговорки. От Олека бы тоже не осталось и следа.
Растерянно сидевшим в углу своей комнаты Рознерам оставалось лишь надеяться, что они правильно поступили, расставшись с ребенком.
Польдек Пфефферберг, посыльный Оскара Шиндлера, в начале года получил приказание заняться обучением детей Симхи Спиры – вознесшегося в эмпиреи власти стекольщика, шефа еврейской службы порядка.
Распоряжение это носило унизительный характер, потому что Спира бросил:
– Да, мы знаем, что ты не годишься для настоящей мужской работы, но в конце концов, хоть какой-то толк с тебя будет, если ты чему-нибудь научишь моих детей.
Пфефферберг постоянно смешил Шиндлера, рассказывая ему, как проходит процесс учебы в доме Симхи. Шеф полиции был одним из немногих евреев, в распоряжении которого была целая квартира. Здесь, среди блеклых портретов раввинов девятнадцатого столетия, Симха мерил шагами комнату, слушая слова Пфефферберга и, очевидно, предполагая увидеть, как семена знаний тут же дадут побеги, которые потянутся из ушей его детей. Напыжившись, он вышагивал, скрестив руки на груди, будучи уверенным, что подражание манере поведения Наполеона является общим качеством всех влиятельных личностей.
Жена Симхи была тихой женщиной, несколько подавленной властью, неожиданно свалившейся на ее мужа, огорченная тем, что старые друзья стали обходить их дом стороной. Дети, мальчик лет двенадцати и девочка – четырнадцати, были послушны, но особыми способностями не отличались.
Во всяком случае, явившись к Сберегательному Банку, Пфефферберг был уверен, что без всяких хлопот получит Blauschein. Он не сомневался, что работа по обучению детей Спиры будет зачтена ему в актив. Его желтое удостоверение сообщало, что он «профессор высшей школы», и хотя это далеко не в полной мере отвечало положению дел, все же служило почетным ярлыком.