В середине своих рассуждений о разнице, существующей между лагерями уничтожения и предназначенными для рабского труда, Шиндлер внезапно подошел к дверям, резко распахнул их и оглядел пустой холл.
– Я знаю, что у этого города репутация места, где все подслушивают, – объяснил он.
Невысокий мистер Шпрингман, поднявшись, тронул его за локоть.
– В «Паннонии» все нормально, – тихо сказал он Оскару. – Гестапо обосновалось в «Виктории».
Шиндлер еще раз осмотрел холл, закрыл двери и снова начал метаться по комнате. Остановившись около окна, он возобновил свой мрачный отчет.
На руководство трудовыми лагерями назначают людей, доказавших свою беспощадность и серьезный подход к делу во время чисток гетто. В этих лагерях время от времени тоже убивают. И, конечно же, процветает коррупция среди лиц, связанных с распределением запасов пищи, рационы заключенных постоянно уменьшаются. Но это все же предпочтительнее, чем гарантированная смерть в Vernichtungslagers. Люди в трудовых лагерях все же могут худо-бедно жить, а кое-кого удается вытащить оттуда и тайно переправить через границу в Венгрию.
«То есть эсэсовцы так же продажны, как и другие силы полиции?» – спросили Оскара представители Комитета по спасению в Будапеште.
– По своему опыту, – ответил Оскар, – могу сказать, что среди них нет ни одного, кого нельзя было бы купить.
Когда Шиндлер завершил свое повествование, воцарилось молчание. Нельзя сказать, чтобы Кастнер и Шпрингман были так уж изумлены. Всю жизнь они провели под гнетом страха перед тайной полицией, которая смутно догадывалась, чем они нынче занимаются. Они пребывали в относительной безопасности лишь благодаря связям Сема и взяткам. И в то же время респектабельное еврейство относилось к ним с неприязнью и не поверило бы тому, что они могли поведать другим со слов Шиндлера. Например, Шмуэль Штерн, президент Еврейского совета, член венгерского сената, оценил бы сегодняшний рассказ Оскара Шиндлера как гнусные выдумки, инсинуации, очерняющие суть немецкой культуры, и оскорбительный намек на предполагаемые действия венгерского правительства. Однако двое гостей Шиндлера привыкли слышать и худшие вещи.
Так что свидетельства Шиндлера не повергли Кастнера и Шпрингмана в ужас. Просто теперь они знали, против кого и чего им придется направить все силы и средства, хотя противостоять им будет не великан-филистимлянин, а сам Бегемот[4]. Скорее всего, они сразу начали прикидывать, что наряду с конкретными расходами – на дополнительное питание того или иного лагеря, спасение того или иного человека, взятки, чтобы утихомирить профессиональное рвение этого эсэсовца, – необходимо выделять средства на долгосрочные спасательные операции, которые потребуют головокружительных расходов.
Шиндлер опустился в кресло. Сем Шпрингман бросил взгляд на измотанного промышленника.
– Вы произвели на нас исключительно сильное впечатление, – сказал Шпрингман. – Мы, конечно, тут же пошлем в Стамбул полное изложение вашего рассказа. Необходимо побудить сионистов Палестины и все прочие организации к более решительным действиям. В то же время эти сведения должны быть переданы правительствам Черчилля и Рузвельта.
Шпрингман сказал, что, по его мнению, Оскар прав, сомневаясь в том, поверят ли люди его словам. Он прав, считая, что все это просто не вмещается в сознании…
– Тем не менее, – сказал Шпрингман, – я настоятельно попросил бы вас лично прибыть в Стамбул и поговорить там с людьми.
После небольшого раздумья – то ли о нуждах производства эмалированных изделий, то ли об опасности пересечения такого количества границ – Шиндлер согласился.
– Ближе к концу года, – продолжил Шпрингман. – А тем временем вы регулярно будете видеться в Кракове с доктором Седлачеком.
Они встали, и Оскар увидел, как переменились его собеседники. Поблагодарив его, они вышли и стали спускаться по лестнице. Казалось, эти два серьезных деловых человека только что выслушали новость о катастрофе на филиале своего предприятия.
Этим же вечером в отель Шиндлера позвонил доктор Седлачек и пригласил его на короткую прогулку, после чего им предстояло отобедать в отеле «Геллерт». Из-за столика перед ними открывался вид на Дунай, на ползущие по нему огоньки барж, на сияние, поднимающееся над городскими кварталами по ту сторону реки, – все было так, как в славные довоенные времена, когда Шиндлер мог чувствовать себя здесь беззаботным туристом. После напряжения сегодняшнего дня он пил густое красное венгерское вино «Бычья кровь», не в силах утолить сжигающую его жажду, и под их столом выстраивалось все больше пустых бутылок.