— Отвечай царю — у!.. — неслось со всех сторон.
— Я сказал правду, — еле слышно произнес Бесс.
— Кто же тогда убил его?
— Те, кто не отходил от него ни на шаг, подобострастные мерзавцы. Меня тоже предали они. И тебе несдобровать, царь, — Бесс медленно поднял голову, глаза его на мгновенье сверкнули и погасли.
Александр брезгливо сморщил губы и прищурился. Затем взошел на небольшое глиняное возвышение, накрытое рогожей и паласом, и поднял руку, требуя тишины.
— Да услышат все!.. — прозвучал его зычный голос. — За вероломное убийство Дария Кадамона, за провозглашение самого себя царем царей этого подлейшего из подлых, коварнейшего из коварных, бесчестнейшего из бесчестных человека перво-наперво лишить… мужских достоинств!..
Раздались хохот и улюлюканье. Царь вновь поднял руку.
— Отрезать кончики ушей и носа! И после этого отправить в Экбатаны, показывая его по пути следования всему населению, и там, в столице Мидии, в присутствии досточтимых персидских сановников и аристократов, присягнувших мне на верность, предать его смерти. Таков мой приговор!..
Криками и бряцаньем оружия воины одобрили решение царя. Затрубили карнаи, завизжали сурнаи. Из толпы выступил палач и, ощерив в ухмылке рот, направился к Бессу, вытаращившему на него глаза, полные ужаса. Тело приговоренного напряглось, веревки, если бы не были так прочны, лопнули бы. Палач постлал на земле грязную тряпицу и, вынимая по одному из мешочка, сложил на ней какие-то инструменты.
Тысячи людей затаили дыхание. Задние напирали на тех, кто стоял впереди, привстали на цыпочки, глаза толпы словно приклеились к рукам палача. Но тем, кто стоял в задних рядах, были видны лишь голова Бесса и крутой затылок подступившего к нему почти вплотную палача. Вот палач нырнул куда-то вниз, а голова Бесса запрокинулась назад, рот широко раскрылся; не смолкая, продолжали реветь и визжать карнаи и сурнаи, поэтому воплей несчастного слышно не было. Палач был мастером своего дела и безупречно выполнил, что надлежало. Бесс потерял сознание, его тучное тело обвисло и, если бы не веревки, свалилось бы на землю. Он уже не почувствовал, когда палач отработанными движениями отсекал ему кончики ушей и носа…
Часть вторая
Огонь — и жизнь, и смерть
Накануне решающих битв
Оставив Бесса в селении Хамад, Спитамен с горсткой храбрецов направился по старой, давно заброшенной дороге, должно быть, забытой новым поколением караванбаши, на северо-восток, в сторону голубеющих вдали гор, и спустя четыре дня достиг верховий Политимета[74], стремительно выбегающего из узкого ущелья. Здесь на высоком обрыве над пенящейся внизу рекой возвышалась небольшая крепость, которая, однако, играла важную роль в отражении набегов скифов, соседствующих с Согдианой на севере. С Датафарном было условлено, что он с главными отрядами будет ждать Спитамена в этой крепости.
К укреплению вела извилистая, постепенно забирающая вверх дорога, в лунные ночи белеющая, будто покрытая мелом. А сейчас как раз ярко светила луна, в сухой траве звонко звенели цикады, перепутав ночь с днем. Издалека крепость, облитая матово-голубоватым светом, казалась таинственной и даже грозной, если не знать, что стены и башни ее возведены из пахсы[75]. Эхо далеко разносило топот приближающихся к крепости коней. Там, вероятно, уже давно проснулись.
Датафарн, кажется, заметил всадников с верхотуры башни. Едва они подъехали, не успели даже окликнуть привратника, как перед ними, загромыхав цепью, опустился мост через ров, и дубовые ворота, обитые узкими полосками железа, со скрежетом отворились. В конце темной, напоминающей тоннель подворотни стоял, раскинув руки и улыбаясь, Датафарн…
Спустя два дня в крепость примчался на запаренном коне гонец из Хамада и сообщил, что воины Искандара забрали Бесса.
Теперь Спитамен ждал дальнейших вестей, чтобы предугадать, как в дальнейшем будут разворачиваться события. Его люди глаз не спускали с войска Искандара Зулькарнайна. «Неужели не повернет обратно?.. — размышлял Спитамен, расхаживая ночь напролет взад-вперед по тесной комнате. — Что еще ему нужно?.. Или в нем разгорелся азарт волка, попавшего в овчарню, который не успокоится, пока не передушит всех?..» Узнав, что Искандар все же переправил через Окс основные силы, он потерял сон, не мог ничего есть, кусок не лез в горло. Всего за несколько дней он отощал, словно после тяжелой болезни.
Как только Искандар, продвигаясь в глубь страны, менял маршрут, спустя несколько часов это становилось известно Спитамену. Схватив из очага древесный уголь, он принимался чертить на каменных плитах поле, кругами обозначал селения, параллельными линиями дороги, а волнами реки. Он хорошо знал свою страну и отчетливо представлял движение вражеского войска. Он тотчас посылал гонцов в расположенные на пути Искандара кишлаки, чтобы предупредить жителей, и те успевали заблаговременно уйти, угнав скот. Сено и посевы Спитамен приказал сжигать, дабы лишить лошадей македонян фуража.