— Ты чего это надумал? — раздался голос вместе с порывом свежего воздуха, мазнувшего по лицу, рукам, груди. — Что-то больно смел!
Но он и сейчас не успел ее разглядеть, так как дверь (только она вошла) уже была захлопнута, а голос звучал уже где-то у стены, у его изголовья; руки, теплые и пахнущие молоком, он чувствовал, поправляли подушку.
— Надо же, вздумал гулять!
— Где ты так долго?.. — спросил он.
— А что… — Она выпрямилась и обеими руками сдвинула досточку у него над головой; ворвался сноп света. И снова глоток воздуха: прохладный, влажный. — Нельзя мне, что ли…
— Я спрашиваю: где?..
Он даже зажмурился, настолько резко и больно ударил свет в глаза.
— Картошку копала.
— Ночью?
— Почему же ночью? — удивилась она и подтянула одеяло к самому его подбородку. — Накройся!.. Простынешь!.. Так почему, говоришь, ночью?
— Потому что ночью картошку не копают…
— Ишь ты!.. — Она засмеялась; блеснули белыми зеркальцами зубы, уже совсем рядом, сбоку от него. — А ты меня, что ли, ждал… ночью?
И снова засмеялась глуховатым отрывистым смешком. Он повернулся к ней лицом и теперь уже совершенно четко разглядел — даже растерялся, до чего он отчетливо видит ее, впервые так ясно, — в этом свете, ножом пронзившем насквозь всю землянку (землянка это, землянка, можно не сомневаться); ее глаза сияли. И так ясно, по-женски и скорбно, так неожиданно для него высветляя нежной заботой это круглое, молодое, здоровое деревенское лицо, что он испугался — не то ясной чистоты этого лица, не то еще чего-то пока не осознанного им; в памяти промелькнуло еще одно лицо, тоже когда-то светившееся в сумраке: тогда, в дождь…[26] когда он, налегая на стол редактора Грикштаса в помещении городской газеты…
Но то было там, в Каунасе, в теплом и уютном кабинете, а это — здесь, в лесах, в землянке, наполненной его собственным тяжелым духом; он сожалел, что разговаривал с ней так грубо.
— Никого я не ждал, — сказал он. — Ты все знаешь.
— Слыхала… — Она потупилась. — Ты ведь все кликал…
«Эх, зачем все это?» — он поморщился. Неужели воспоминания, точно какие-нибудь бездомные собаки, все тащатся… тащатся следом за ним?..
— Не надо о ней, ладно? Ее нет… И уже никогда, понимаешь, никогда не будет…
— Ты звал обеих…
— Обеих?
— Да. Марго и Me…
— Не надо, не надо! — Он взмахнул здоровой рукой, точно обороняясь. — И ничего больше не говори… не надо… Только одно: когда я смогу уйти отсюда?
— Уйти?
— Да. Это самое главное.
— Самое?.. — переспросила она.
— Ну конечно.
Она помедлила.
— Ты спрашиваешь, а я вот не знаю… — проговорила она. — Ничего я, парень, не знаю…
И вздохнула.
— А кто знает?
— И этого не знаю…
— Я уже могу ходить.
— Пробовал?
— Пока нет, но…
— А ты не спеши, а? Успеется.
— Как сказать! Вдруг опоздаю?
— Успеешь…
— А если…
Он так быстро и с таким остервенением сорвал с себя одеяло, которое она только что заботливо подоткнула со всех сторон, и так живо спрыгнул с лежанки на пол, что женщина едва успела отшатнуться; холод отсыревших досок лизнул подошвы точно шершавым собачьим языком. Зазнобило, и Глуоснис понял, что стоит в одних трусах.
— А где всё?..
— Одежа? Там, в углу… постирала я…
— В углу?
— Ага. На стуле. Видел бы ты — вся в крови была…
— В крови?
— А ты думал! Хорошо, что под соломой мешки были, не то…
— При чем тут мешки?
— При том! Кабы не они, не пришлось бы и тащить тебя сюда — незачем было бы…
Он пригляделся и увидел на лавке аккуратную стоику одежды. Его вещи. Рядом стояли и сапоги. Он обнаружил, что рубашка на нем определенно с чужого плеча, и обнаружил это сразу, как только вскочил с лежанки, — слишком просторной была эта белая холщовая рубаха, особенно поверх его сатиновых трусов; он стыдливо потупился и шагнул вперед.
— Не бойся! — Она подставила свое плечо. — Придержу.
И еще крепче подхватила его женская теплая рука, и даже наклонилась над плечом, почти дыша ему в лицо; он почему-то вздрогнул.
— Значит… не бояться? — прошептал срывающимся голосом. — Совсем… ничего?
26
«Тогда, в дождь» — название предыдущей книги А. Беляускаса, где действует тот же герой — Ауримас Глуоснис