Матери полагалось бы сказать
Как раз матери-то и нет доложу я вам Родной матери ни за что Во всяком случае такой
Какой Эма Ты опять как-то
Нет нет нет никогда
И за что же тебя катают Эма За что Ты мне и этого не говоришь да и этого
За то что тебя не катают. И не катали. Чего тебе еще. Ну чего тебе чего mother[29].
Правда: кто и за что? За что? За что? И кто знает — откуда?..
И прилипает, присасывается к стеклу, к другому, где потемней; кто же выйдет из машины? Кто? Кто?
Не разглядеть. Ничего — ни машины, ни людей. Лишь ночь, одна ночь, одна…
Где же все-таки такси? За деревьями? За домами? Где?
А может, его и нет вовсе? И не было? Почудилось? «От этих таблеток, вы знаете, иной раз…» И не только от них… говорят же врачи, что ее головушка… обремененная думами и повседневными тяготами…
И все-таки она есть! Стоит! Она здесь, эта машина, с Противоположной стороны улицы. Поуркивает. Дрожит, вибрирует мотор, бьет по натянутым нервам. И мысли всякие… Скребущие под черепной коробкой. Будто мыши или жуки-древоточцы. И будто вырывающиеся. Словно сжатый газ. Бурлящие. Вот-вот взорвутся, взорвутся!
Спокойнее, спокойнее, Марта. Постарайся спокойнее. Машина пусть пофырчит, пусть подрожит. А ты обожди. Ты не спеши, особенно — думать. Это слишком трудно, зачем спешить, погоди. Погляди, помедли. Вот и машина ждет. Такси. Урчит, вибрирует, а ждет. Ждет, ждет, ждет…
Но, скажите на милость, чего? Пока выйдут пассажиры. Пока один пьяный вытолкает другого. И пока мотор не рявкнет погромче, а машина не умчится восвояси.
Но куда? Куда они спешат, ночные такси; я на них никогда… Кого возят? Эму?
И ее, Эму, — ее тоже… И многих… да откуда тебе все знать… Зачем все это? Не бери в голову! Разбухшую, готовую лопнуть…
Однажды она видела: вышел кто-то, вынес на руках женщину. Даже не на руках, а на плечах: точно мешок с мукой. Пьяную и безвольную. Как тряпка. Не она ли то была, ее Эма?
Глупости! Нет, нет, нет! За такое кому угодно — глаза!.. Кому угодно выцарапаю глаза, пусть только про Эму такое!.. Быть того не может! Не бывать тому! Погибнет, кинется наперерез, но спасет! Она спасет! Спасет! Никому и никогда не позволит, чтобы такое с Эмой… даже подумать об этом… никакого права…
Ладно, почему же никто не показывается: не садится в машину, не выходит из нее, чего же ожидает таксист? Понятно, понятно: по вызову. Отвезет к поезду. Ночному. Ваготас, из дома напротив. Скорее всего, он или жена… Ваготене… Тоже иногда возвращается со своей базы или из финской бани… а то из ночного бара, поразвелось их теперь… Бедняга Ваготас! Говорят, у него тоже сердце…
А может, кто-то спешит на самолет, тот, утренний? Вдруг все тот же Ваготас, он часто летает… Вроде Ауримаса, хотя… Хотя Ваготас, все это знают, только приземлится, уже названивает домой — своей завбазой — и, само собой, из гостиницы — прямо с порога, не разложив вещей; а что касается Ауримаса… Ох, опять! Не думай! Разве он один такой? И ведь спешит, спешит… а куда? Куда они все торопятся: и Ауримас, и Ваготас, и…
Зато наша Эма — никуда. Никогда и никуда — по крайней мере дома. К подружкам она — стремглав, на всякие там дни рождения, в «компашки» (ну и словечко, господи, помилуй!) — закусив удила, а уж дома… когда вернется. И куда ей, скажите на милость, спешить? Может, стряпать, стирать, проверять тетрадки? Подписывать на заем? Раскулачивать? Гоняться за беглыми ученичками? Вступать в разговоры с бандитами — пьяными и злющими? С их женами и кралями? (Поглядывает на листы, лежащие на столе.) С их детьми?
Эма — никуда… Эма полеживает, валяется до обеда; с какой стати ей торопиться, нет, вы скажите. Все вымыто, выстирано, проглажено — пока Марта еще в силах, она еще… Не смотреть же неделями на всю эту сваленную в ванной грязь… А Эма… Она ведь студентка! Учащаяся молодежь, то-то же!.. Можно себе позволить, почему бы нет… сегодня таким лафа… До обеда, правда, все закрыто, позаткнуты все дырки. И не все чуваки могут, как она. (Скучно, тоскливо нашей Эме в первой половине дня.) Смотаться на лекции? («Что-то вашей давно не видать…») На практические занятия, надо же — выдумали! («Фу, там спрашивают…») В кружок? Какой еще кружок? Вы что, смеетесь — кружок!.. К этим уродливым очкастым обезьянам?..
Х-хо! Никуда? Как сказать, маманя. Как сказать, любезнейшая. Как сказать, моя золотая-бриллиантовая: это по утрам Эма никуда, а после обеда… под вечер… И под вечер, впрочем, тоже, ибо уже давно этой нашей Эмы… дома по вечерам…
…Нет, нет, нет! Не Эма. Отец… Сползает с постели в одном исподнем, живот выпирает из-под голубой майки, вислые трусы мятые, застиранные. Ноги кривые и волосатые. Глаза запухшие, маленькие. Тоже от бессонного ожидания, ясное дело…