Винга рванулась вперед, к мальчишке, который, пробегая мимо, чуть не задел ее своими воздетыми руками, сухими, как спички, растопыренными пальцами; он был голым по пояс, глаза горели ужасом — никогда прежде я не видел таких глаз; резкий свет направленного на него фонаря, точно длинный язык фантастического чудища, мельком лизнул торчащие детские ребра. «Raus! Du verfluchter Türke — raus!»[37] — крикнул полицейский и, схватив мальчугана за сухие руки-щепки, крутанул вокруг себя и, точно мешок, отшвырнул прочь, обратно во мрак; Винга дернулась у меня в руках. «Не лезь! — зашептал я. — Не вмешивайся, Винга! Это их дела! Только их!» — «Ведь они убили человека! Правда убили!..» — «Разберутся. Сами. Полиция разберется…» — «Полиция?.. Вот эта?..» — «Да. Без нас с тобой. Это их дела, Винга…»
«Нет, нет, немыслимо! — содрогнулся, едва лишь зажегся свет, худощавый джентльмен чрезвычайно одухотворенной наружности, в золотом пенсне на длинном тощем носу; похоже было, что он, вроде нас с Вингой, попал сюда случайно и так же случайно очутился рядом с нами; его бледные, тонкие, как карандашная линия, губы выглядели, право, как нарисованные на сером, тусклом лице. — Господа, это же просто уму непостижимо!..»
«И часто здесь такое творится?» — поинтересовался я, и человек, по-моему, уловил иностранный акцент.
«Вы еще спрашиваете!.. Каждый божий день! С утра до вечера и целыми ночами. Днем, впрочем, они иногда работают…»
«Это о полиции?» — чуть было не вырвалось у меня, но я вовремя спохватился, что такая реплика прозвучала бы довольно глупо с точки зрения моего лощеного собеседника.
«Иногда?»
«Именно. Бывает и у них нужда в заработке. У меня таких деятелей ошивается около тысячи…»
«Сударь, вы богатый человек…»
«Сомнительное богатство, смею вас уверить. — Джентльмен вздохнул. — Тысяча гуннов, господа, вовсе не такое сокровище…»
«Гуннов?»
«Что-то в этом роде, сударь… — Он мрачно покосился на нас с Вингой. — Видите ли, я архитектор. Под моим началом крупная стройка. Возводим университетское здание со всякими там лабораториями и прочим… А вы откуда сами?»
Я сказал.
«Рига?»
«Нет, что вы! Вильнюс!»
«Ja, ja. Wilno. Adam Mickiewicz. Ja-a![38]
Я ничего не произнес, мы с Вингой переглянулись. Прижавшись к моему плечу, она испуганными карими глазами разглядывала зал, где по-прежнему валялись стулья, перевернутые столы, на полу белели скатерти, салфетки, под ногами у посетителей, в спешке покидавших зал, хрустели осколки: кто-то, бранясь (я разобрал несколько славянских слов), двигал стулья. Полицейских уже не было — ни их, ни тех людей, которые с ними дрались; близ двери, у буфета, широко расставив ноги, торчал дородный верзила в черном фраке и с большой, чуть съехавшей набок желтой «бабочкой» под раздвоенным подбородком, — видимо, владелец этого превеселого кабака; он подозрительно косился на нас.