«Что там?» — она раскрыла большие глаза.
«Поговорим…»
«Там?..»
«Ну да… Как всегда, обыкновенно…»
«Как всегда? Обыкновенно?..»
«Ах, Винга, только не сейчас… Тебя ждут… — Я нахмурился, почему-то хотелось поскорей кончить этот разговор, эту ночь; и в самом деле, уже было утро… — Не здесь… понимаешь?..»
«Понимаю… — вздохнула она с досадой и взглянула на красный автобус: в ту сторону жидкой цепочкой тянулись люди с чемоданами и сумками. — Понимаю, Ауримас… мне ведь еще чемодан…»
И бегом помчалась в гостиницу.
«Желаю тебе удачи!.. — крикнул я ей вдогонку. — Жду! Винга, знай, что я тебя с нетерпением…»
Но она уже была на противоположной стороне, вот ухватилась обеими руками за массивную ручку гостиничной двери, толкает…
«Да, да, чемодан… Тебе еще, Винга, чемодан… чемодан…» — бормотал я, очень и очень собой недовольный, направляясь в сторону Кафедральной площади, где находилась моя гостиница и, разумеется, телефон: мадам Эрика, видимо, уже встала и ждет моего звонка. И, может быть, та черная волосатая громада ей уже не очень-то и нужна…
«Ты не удивляйся, — сказала она, когда мы встретились на площади перед гостиницей; Эрика была в замызганной голубой кофте и все в тех же убогих джинсах — таких протертых, наверное, больше не найти в Кельне; дверца белого автомобиля была распахнута. — В Кельне это принято… И не только в Кельне…»
«Что принято?» — Я удивленно посмотрел на нее: знает?
«Иметь друга дома, — the darling[40],— ответила она, и у меня отлегло от сердца. — Особенно в такой идиотской ситуации, как у меня…»
«И что же в ней идиотского?»
«То, что Карл на двадцать лет старше меня».
«Подумаешь, возраст!..» — улыбнулся я, разумеется, мысленно, поскольку вовсе не желал обидеть мадам Эрику, бодрого гида, которого мне послала сама судьба; вспомнил о Винге: и я небось лет на двадцать… «При чем тут годы, Ауримас, — сказала она ночью, когда мы с ней остались одни в большой комнате, где вдоль стен в одиночку и группами были расставлены всевозможного размера статуи и статуэтки, а у окон помещались две широченные тахты; за окном полыхали неоновые огни. — Не в годах дело… Абдонас ведь почти одних лет со мной… друг детства… а что за радость…» — «Он, кажется, филателист…» — промямлил я. «Ага… — Винга вздохнула; я словно воочию увидел, как она вздыхает, озаренная неоновым светом. — Ага… Он весь в марках… Его только марки и занимают, Ауримас, дни и ночи напролет…» И ночи, теперь уже вздохнул я, и, наверное, она это подметила — в отблесках неоновых огней; женщинам этого мало, филателии этой самой.
Женщинам? Почему же только женщинам? А мужчинам?
«Замолчи ты, женоненавистник!» — я поспешно загнал внутрь себя желание излить душу — глупое, никому не нужное, какое-то совсем не мужское, с какой стати… Жалобы. Стоны. Кто тебя поймет?
Это, видите ли, такие интимные мелочи, что о них и говорить… О таких делах, Ауримас, почему-то принято молчать, словно никому до них и дела нет…
Мелочи… Что мелочи? Почему мелочи? Кто это решил: мелочи? И это волнение, когда, кажется, ничего на свете больше не существует, кроме…
С кем я спорю? С самим собой? Или с Мартой — оставленной где-то далеко женой Мартой, там, за тысячу километров, закутанной в пледы, погруженной в свои заботы, в болезни; лежащей (так и вижу) на диване у самой двери… дежурит, как пожарный… лежит и ждет… кого? Знаю: кого угодно, только не меня; и это, кажется, самое главное: не меня, а если когда-нибудь и меня, то опять-таки не так, как хотелось бы… как другие своих мужей… и не так, как Эрика — этого косматого великана; Марта ждет, досадуя, куда же он подевался, этот предмет домашнего обихода, без которого и впрямь чего-то в доме недостает, привычного, собственного, единственный прок от чего — сознание, что оно имеется; подлинная же ее жизнь вот уже сколько лет не в том; а в чем?
Только без притворства, ладно, Ауримас? Ты знаешь — и не морочь себе голову, во всяком случае здесь; знаешь — вот и ладно, не растравляй себя, не сыпь соль на рапы; виновных нет, во всяком случае сейчас уже нет, сейчас — спустя двадцать с лишним лет; не будем переводить стрелки часов назад. И давайте не будем подбирать листки календаря, нет смысла: ветер содрал их со стены, ветер, именуемый жизнью, развеял по чисту полю промелькнувших лет, изодрал в мельчайшие клочки, дожди да снега сгноили; так канули в вечность не только унылые, постные дни — были и солнечные воскресные утра, и радостные праздники, и молодые пиры; бывали и улыбки, бывала любовь… И любовь? Неужели? Бывала, глупый ты человек, — бывала и любовь, поскольку была молодость; и не только дурацкое женоненавистническое фрондерство в обществе Фульгентаса, но и настоящая любовь, которая стремится к ясности, даже к вечности, к тому высокому постоянству, которое должно вдохновить человека на борьбу и победу, на утверждение себя в этом мире и которое, пусть не в полной мере, еще осталось в тебе; никто не виноват в том, что судьба, закутавшись в черный плащ не изведанных до конца страданий и горестей, подкралась к самому порогу вашего дома и…